Авторизация


На главнуюКарта сайтаДобавить в избранноеОбратная связьФотоВидеоАрхив  

Народный артист СССР, дирижёр Владислав Чернушенко
Источник: Яндекс картинки
12:47 / 31.01.2018

Чудо русской песни
"Любите русскую песню – она последний резерв человека, стоящего на краю жизни, но сдаваться не готового. Пусть столетняя певческая выучка, растворённая в генах большинства русских людей, поможет вам выстоять во всех житейских нестроениях и мировых потрясениях. Слушайте песню, любите её, и тогда что-то неосязаемое обязательно «включится» в душе"

В памяти народного артиста СССР Владислава Чернушенко до сих пор звучит музыка блокады

В истории отечественной музыкальной культуры есть личности исключительные. К ним, без преувеличения, можно отнести нынешнего художественного руководителя и главного дирижёра Государственной академической капеллы имени М.И. Глинки, народного артиста СССР, лауреата Государственных премий России Владислава Александровича Чернушенко.

Вот уже шестое столетие, не зная ни дня перерыва, Капелла служит форпостом русского певчества, собирает таланты, сберегает песенные традиции, словно аккумулируя какое-то тайное знание, позволяющее преодолевать любые препятствия.

Наш корреспондент в стенах Капеллы встретился с этим удивительным человеком.

– Владислав Александрович, Ленинград–Санкт-Петербург отметил знаменательную дату – 75 лет со дня прорыва кольца блокады. Отпечаталась ли в памяти шестилетнего ребёнка «музыка блокады»?

То была «музыка» бомбёжек и артобстрелов, воющие голоса сирен, предупреждающих о налёте фашистской авиации, и звенящая после отбоя тревоги тишина настороженного ожидания. Других мелодий я не помню.

Ещё с войны семья наша: бабушка, мама, отец и троица детей – старший брат, я и младшая сестра – жили в доме, построенном для своих сотрудников НИИ-13, где работал отец.

Из детей нескольких его сослуживцев сложилась дошкольная группа, с которой вела занятия приглашённая женщина-немка. Она что-то играла, мы что-то как бы пели, как-то двигались под музыку, что-то учили и читали вслух. И вот всё кончилось. Основной контингент сотрудников института был эвакуирован на Урал.

Поскольку мы начали беседу с блокадной темы, добавлю, что институт с первых дней вой­ны превратился в оборонное предприятие, и отец продолжил работу в Ленинграде в качестве начальника группы кооперирования спецзаказов для Северного фронта. Естественно, мы остались с ним.

В марте 1942 года отца отозвали на главную базу института в г. Молотов (ныне Пермь). Эту трагическую для нашей семьи сцену я вижу с предельной отчётливостью. К подъезду подъехала грузовая полуторка, кузов её был полон сидящими людьми. Мы стояли у парадной.

Отец подсадил маму в кабину, пристроил ей на колени сестрёнку, помог мне с братом забраться в кузов и приготовился помочь бабушке присоединиться к нам. Она сделала шаг навстречу отцу и вдруг остановилась и сказала: «Саша, вы езжайте, я не поеду».

Люди в кузове загомонили: «Время, время, надо ехать…» Бабушка поднялась на ступеньку парадной и помахала нам рукой. Отец поднялся в кузов машины, и она тронулась. До сих пор у меня перед глазами стоит её худощавая фигура в чёрной одежде с опущенными вдоль тела руками и немигающие глаза на спокойном лице. Где и как она упокоилась, нам не дано было узнать.

В 1943 году семья наша снова уменьшилась, ушла из жизни сестрёнка. А в конце лета 1944 года состоялось возвращение в Ленинград. Наша квартира оказалась занятой. И хотя мы по закону имели право выселить занимавших нашу жилплощадь людей, отец на это пойти не мог.

Отец руководил восстановлением одного из ленинградских заводов, и нам предоставили две комнаты в коммунальной квартире дома на набережной реки Мойки по соседству с Музеем А.С. Пушкина (за два дома от здания Капеллы).

Случай это или провидение Господне, но мама неожиданно увидела объявление о наборе учащихся в хоровое училище при Капелле и отправила нас с братом туда. История этого уникального учреждения, ведущего счёт своих лет от 12 августа 1479 года, явившегося истоком всей профессиональной музыкальной культуры и музыкального образования нашего Отечества, – разговор особый.

Что же касается начала моего бытования и учёбы в хоровом училище, оно навсегда связано с именем Палладия Андреевича Богданова, чьё имя должно быть золотыми буквами высечено на скрижалях музыкальной истории России.

В то время, когда я впервые в 1944 году перешагнул порог Капеллы, Палладий Андреевич был озабочен воскрешением школы, эвакуированной в начале войны в село Арбаж Кировской области. Так случилось, что при возвращении из эвакуации певческая школа осталась в столице, став Московским хоровым училищем, и ему пришлось её возрождать в Ленинграде заново.

Задача перед ним стояла весьма непростая. Где в 1944 году было набрать одних мальчишек? И потому брали всех, даже девочек. Но он с этой сверхзадачей справился блестяще.

Именно ему многие поколения выпускников «капелльской» школы обязаны своими счастливыми судьбами; её выпускники: Александр Юрлов, Александр Флярковский, Владимир Минин, Дмитрий Китаенко, Александр Дмитриев, Владимир Атлантов и другие впоследствии утверждали славу музыкального искусства России.

Продолжение послешкольного певческого маршрута для выпускников Хорового училища было традиционным – путь вёл в консерваторию. И главную роль для моего будущего сыграл Георгий Александрович Дмитревский. Художественный руководитель и главный дирижёр Капеллы, заведующий кафедрой хорового дирижирования консерватории, он знал ещё по училищу каждого своего воспитанника.

С его неожиданной помощью наша семья была после смерти отца буквально спасена от начавшейся почти «второй блокады», когда мама полгода не могла найти работу и у нас не было средств на еду и одежду. И только его рекомендация открыла для мамы место артистки хора радио, а ходатайство Радиокомитета привело меня в «капелльский» интернат.

Дальнейшее как бы само собой выстроилось в последовательности, в которой, шагая в дирижёрской профессии, я не пропускал ни одной ступени. Все студенческие годы я работал с любительскими хорами: женский хор Военно-медицинской академии, мужской хор Высшего военно-морского училища, хор студентов Кораблестроительного института, учитель пения первой в Ленинграде английской школы.

По окончании консерватории мне довелось четыре года проработать педагогом музучилища, дирижёром профессиональной хоровой Капеллы, создателем и руководителем детского хора Дворца культуры металлургов.

А дальше возвращение в Ленинград с женой и двухлетним сыном, вторичное поступление в консерваторию на отделение оперно-симфонического дирижирования, параллельная в течение 17 лет работа в ДК пищевой промышленности, создание там первого в СССР камерного хора, ставшего лауреатом ряда международных конкурсов и занявшего особое место в концертной жизни Ленинграда.

Потом работа вторым дирижёром в оркестре радио Петрозаводска, работа в Ленинградском Малом театре оперы и балета, концертные выступления с камерными филармоническими оркестрами, аспирантура и педагогическая работа в консерватории, постановка «Русалки» Даргомыжского и дирижирование спектаклями в Оперной студии…

Огромное для меня значение в этот период имело то, что к сожалению, всего лишь один год я был первым и единственным студентом Евгения Александровича Мравинского. Лучшей школы познания сути дирижёрской профессии я не могу себе представить. Всем основным, что мне удалось познать и реализовать на практике, я обязан ему. И конечно, класс педагога-волшебника Ильи Александровича Мусина.

Тут мы по очереди становились перед ним за дирижёрский пульт – я, Юрий Темирканов, Юозас Домаркас, Фёдор Глущенко, Павел Бубельников. А в соседнем классе Николая Семёновича Рабиновича дирижировали Юрий Симонов, Марис Ансонс, Станислав Горковенко…

Отмечу, что нам очень повезло. Нас вводила к причастию в храм дирижёрского искусства выдающаяся триада высочайших мастеров: педагогического – Мусин и Рабинович, исполнительского – Мравинский.

Ну а дальше – год 1974. Имея ряд выгоднейших для карьеры предложений, я получаю ещё одно со знакомым именем. Капелла в это время переживает тяжелейший творческий кризис, положение дел там катастрофическое. Мне это было хорошо известно. Но есть сыновий долг, и он обязывает. И как-то незаметно в «шахтёрских» моих трудах скользнули, мелькая огоньками на полустанках, дни, отсчитывающие 44-й год.

– Вы уже без малого 45 лет руководите Капеллой. Когда в репертуаре хора появилась духовная музыка?

Следует сначала назвать имя первопроходца, приоткрывшего крышку сундука с «замурованным церковным кладом». Александр Юрлов, 90-летие которого недавно отмечалось, после десятилетий молчания добился права исполнить в конце 60-х годов программу духовной музыки. Успел немного. Слишком кратким оказалось земное пребывание этого выдающегося музыкального, общественного деятеля и подлинного государственного мужа. Мы были хорошо знакомы.

Он знал мой камерный хор и высоко оценивал его певческий уровень. Будучи председателем Ленинградского хорового общества, я постоянно участвовал в заседаниях Президиума ВХО, руководимого Юрловым. При одной из встреч он неожиданно спросил: «Почему ты не поёшь духовную музыку?» На мой ответ о том, что она требует большого хора, а у меня – камерный, он возразил: «Ты не знаешь, многое можно петь малыми ансамблями».

С этого и начались мои поиски соответствующих нот. Ни в каких государственных библиотеках их не было. Кстати, став руководителем Капеллы, я не обнаружил в её библиотеке ни одной страницы духовной музыки. Кое-что удавалось приобрести из частных рук, кое-что выпросить у церковных регентов. Первые опыты исполнения сочинений Бортнянского, Березовского, Веделя мы осуществили с камерным хором.

Кончина Юрлова, казалось, поставила крест на исполнении в концертах духовных сочинений, ибо ведущие руководители профессиональных хоров осмотрительно затаились. Но, как в сражении, если падает идущий впереди знаменосец, кто-то должен подхватить поникшее знамя, пока атака не захлебнулась. Мы и продолжили.

Сначала включая отдельные пьесы в сольные хоровые программы. А первый полный концерт из произведений Бортняского прозвучал в зале Капеллы в 1976 году в связи с 225-летием со дня рождения композитора. Тогда это было событием необы­чайным.

В 1981 году мы провели первый фестиваль «Невские хоровые ассамблеи». Концерты шли под девизом «Пять веков русской хоровой музыки», а научно-практическая конференция соответствовала теме «Прошлое и настоящее русской хоровой музыки».

Первые четыре концерта целиком были посвящены исполнению духовной музыки от древнерусских песнопений до сочинений XX века. Фестиваль не имел статуса всероссийского, а был лишь городским. Однако мы приняли делегации из 82 городов Советского Союза.

А уже в 1982 году после 54-летней паузы в зале Капеллы вновь прозвучала «Всенощная» Рахманинова.

– В этом контексте мы не можем здесь не вспомнить о Георгии Свиридове и Валерии Гаврилине, с которыми вам довелось работать.


Свиридов и Гаврилин – это генеральная линия русской музыки, идущая от Глинки и Даргомыжского к Бородину, Балакиреву, Римскому-Корсакову, Мусоргскому и далее через Чайковского, Рахманинова, Танеева, Глазунова к Стравинскому, Прокофьеву, Шостаковичу и их современным наследникам. Эти титаны русской музыки живут во мне как часть меня самого.

С Валерием Гаврилиным мы были дружны со студенческих лет. Сыновья наши копошились в одном детском саду, и мы, помимо консерватории, по утрам нередко там собеседовали. Но прямое наше творческое взаимодействие сильно запоздало.

Главные его работы, связанные с хором и оркестром, – «Военные письма», «Скоморохи», – нашли прекрасных эстрадных исполнителей, а «Перезвоны», предполагавшиеся для исполнения Капеллой, ушли в Москву к В.Н. Минину. Намечавшиеся новые сочинения, увы, не увидели света.

В канун 60-летия Гаврилина мы с ним обсудили объёмную программу фестиваля, посвящённого его творчеству, определили сроки проведения, но осуществление замысла произошло уже в отсутствие Валерия. Конечно, с восстановлением в структуре Капеллы симфонического оркестра мы кое-что успели сделать, к радости композитора.

В Большом зале филармонии были исполнены «Скоморохи» и музыка балета «Женитьба Бальзаминова». Однако главное его сочинение – «Пере­звоны» – прозвучало уже вслед уходу Гаврилина из жизни. И эта царапина на сердце кровоточит до сих пор.

Музыка Гаврилина будет всегда, пока жива Россия, ибо в ней собрана вся многовековая боль, все радости и слёзы, неурядицы и великие свершения, поругание святынь, иудины предательства, разорение и восстание из пепла, подобное Христову воскресению, и всё это пронизано любовью и целительной верой в подчас бесшабашный, доверчиво добрый, но в годины испытаний непостижимо стойкий и непреоборимый народ.

Собственно, так же и у Свиридова. Неслучайно эти два имени часто произносят рядом.

Более трёх десятилетий мы непосредственно контактировали с Георгием Васильевичем Свиридовым. Совместные репетиции, концерты с присутствием автора, грамзаписи с его участием, специальные мои приезды в Москву, когда с утреннего приезда и до ночного отъезда мы в его квартире на Большой Грузинской работали, беседовали о самом разном, в основном о проблемах образования и культуры.

Для меня, как и для всех, имевших возможность такого общения, это было существенным дополнением не только к музыкальному образованию, но и к урокам мировой истории, к пониманию поэтического слова, к определению нравственных критериев общественной жизни и многого другого, что относится к сокровенным сторонам подлинного искусства. Поражали острая память и колоссальная эрудиция Георгия Васильевича.

Но более всего впечатляло его чувство слова, удивительно точное интонирование речи, выраженное скупыми нотными знаками. Когда-то, имея в виду живопись, художник Юон сказал: «Как мало нот, как много музыки». Но то же самое можно сказать и о Свиридове.

Нот ни больше ни меньше, ровно столько, сколько необходимо, чтобы слово обрело живую силу и достигло внимающего ему сердца. Это в той же мере относится к музыке без слов, ибо мелодия – то же слово, та же живая речь. Ведь если отдельно издать тексты, использованные Свиридовым в своих сочинениях, составится малая антология лучшего из всей русской поэзии.

Такая наука легла в основу нашей работы в Капелле. Особенно это потребовалось в процессе подготовки и исполнения последнего сочинения Свиридова – «Песнопения и молитвы».

Не было в нашей работе ничего особенно сложного в освоении нотного текста, но не было и ничего более сложного, чем интонирование веками отшлифованных священных слов. Почти непреодолимым препятствием стало «Покаяние блудного сына». Сам Георгий Васильевич в репетициях пытался достигнуть нужной выразительности, но – тщетно.

Но вот премьера. Зал переполнен. Свиридов в тёмных очках неподвижно сидит на привычном месте в партере у прохода. Ведущая объявляет последовательность песнопений. Зазвучали слова: «Слава, слава, слава… слава Отцу и Сыну», потом «Приидите, поклонимся»…

В паузах между пьесами – звенящая тишина зала. Вот миновало «Покаяние блудного сына» и, наконец, в завершение – «Странное Рождество видевше». Хор умолк. В зале молчание. Затем редкие жиденькие хлопки. Неужели провал? Я поворачиваюсь в зал и вижу, как слушатели постепенно выходят из состояния глубокой чувственной сосредоточенности. Потом нарастающий шум прибоя, шквал аплодисментов, многочисленные выходы на поклон Свиридова.

Уже там, в коридорчике за сценой, набитом людьми, желающими поздравить композитора, Георгий Васильевич, обняв меня за плечо и приложив ладонь к моему уху, произносит: «Я слушал эту музыку не как свою и понял, что написал её правильно». Такова была высшая похвала Свиридова себе.

Уверен, «Песнопения и молитвы» Свиридова — это вторая вершина мировой музыки, равная по значимости «Всенощному бдению» Рахманинова.

– Как построены выступления хора?

В большинстве своём наши сольные концертные программы для гастрольных выездов внутри страны и за рубежом строятся следующим образом: первая часть – русская духовная музыка, вторая часть – русские народные песни. И первое, и второе производит ошеломляющее впечатление на слушателей и в нашей стране, и за её пределами.

К примеру, в июне прошлого года нам было предложено приготовить специальную программу православной музыки (от Иоанна Грозного, который, помимо отправления государственных дел, участвовал в хоре государевых певчих и при этом сочинял для него музыку, до современных авторов) для исполнения на одном из самых крупных европейских фестивалей в Зальцбурге.

Видели бы вы, с каким восторгом и даже благоговением нас слушали! Они ведь пребывают в абсолютном неведении, они не знают, что такая музыка у нас в России существует!

– Совсем недавно вы побывали в Сербии…

С этой страной у нас особые отношения на протяжении уже 32 лет. Три десятилетия назад мы почти никуда не выезжали, в основном за рубежом гастролировали московские коллективы, а если приглашали нас, то мы, как правило, узнавали о том, что вместо нас уже съездил кто-то другой.

А тут случились Дни РФ в Сербии. Это было некоммерческое мероприятие, и потому желающих ехать туда не нашлось. Тогда и было принято решение направить нас, тем более что сербская сторона настояла на том, чтобы открытие Дней было классическим: в первой части должен был выступать хор, а во второй части – ансамбль «Берёзка».

Как ни старалась наша сторона устроить там обычный «эстрадный компот», сербы были непреклонны и настояли на своём.

Прежде в репертуаре хора не было сербской музыки. К счастью, перед вылетом один из наших педагогов передал мне сборник руковетов (сюиты из песен народов Югославии) Стевана Мокраняца. Я, листая сборник, выбрал наугад один из руковетов, мы его выучили, как смогли, причём у нас даже не было сербского переводчика… В программе концерта он не значился, а был у нас в запасе, если вызовут «на бис».

Как только раздались первые звуки выбранного мной наугад руковета – зал глухо «охнул», а после водопад оваций буквально залил зал. Оказалось, содержание руковета связано с битвой при Косово, положившей начало освобождению Сербии от османского ига. С тех пор хор Капеллы в Сербии стал не просто творческим коллективом, а породнённым национальным героем.

Среди многократных наших визитов в Сербию самым памятным оказался день 15 апреля 1999 года. Этот день по окончании гастрольного тура хора в Словении должен был завершиться концертом с презентацией нашего аудиодиска с первой полной для Сербии записью «Литургии» Мокраняца, самого почитаемого сербского композитора.

Но НАТО начало бомбардировки. Белград сообщил об отмене концерта. Однако в самый канун выезда в Словению последовал новый телефонный звонок: «Белград всё же просит Капеллу приехать». С этим я обратился к хору и не услышал ни одного «нет».

Проехав всю ночь в автобусе, к часу дня 15 апреля мы были в Белграде. Концерт проводился под грифом «Молитва о мире» после трёх недель бомбардировок. Не передать словами впечатления от происходящего: сцена исчезла, хор пел, словно обняв зал, в котором, слившись, билось одно большое общее сердце. По окончании нас всех собрали в фойе.

Министр культуры со слезами на глазах выразил глубокую благодарность хору, а представитель МИДа вручил мне серебряную медаль белого Ангела со словами: «Теперь до конца дней вы будете помнить 15 апреля, когда явились в Сербию, как белые Ангелы».

Год спустя мы вновь были в Белграде. Министр культуры пригласил нас к себе и к словам благодарности добавил слова и о героизме нашего поступка.

– Что бы вы хотели пожелать нашим читателям в наступившем году?

Любите русскую песню – она последний резерв человека, стоящего на краю жизни, но сдаваться не готового. Пусть столетняя певческая выучка, растворённая в генах большинства русских людей, поможет вам выстоять во всех житейских нестроениях и мировых потрясениях.

Слушайте песню, любите её, и тогда что-то неосязаемое обязательно «включится» в душе, какие-­то, неведомые пока ещё науке, глубинные, корневые токи оживут. В этом — чудо русской песни, неотделимой от судьбы страны и её народа.

Беседу вёл Владимир Шемшученко



Комментарии:

Для добавления комментария необходима авторизация.