Авторизация


На главнуюКарта сайтаДобавить в избранноеОбратная связьФотоВидеоАрхив  

Лев Николаевич Толстой и его жена Софья Андреевна. 1900-е гг.
Источник: Яндекс картинки
14:20 / 31.12.2020

Последние праздники семьи Толстых
Эта графская семья Толстых менее известна, чем другая, семья Льва Николаевича, их дальнего родственника. Между тем, именно обитатели усадьбы Новинки воплощали идеал дворянской семьи, находившейся в ладу с собой, природой и окружающими. Здесь не было никакого позерства, переписываний Библии, изобретений новых философий, истеричных открытых писем Императорам

Перед зимними торжествами 1914 года в доме графа Николая Алексеевича Толстого и его супруги графини Марии Алексеевны (урожденной Загряжской) было особенно хлопотно.

Семья была большая: помимо дочери Веры и младшего сына Сергея, постоянно живших вместе с родителями в тихом и уютном мире  усадьбы Новинки Тверской губернии, было еще три старших сына – Николай, Иван и Алексей, учившихся в столице.

На праздники все должны были собраться в родном дворянском гнезде.

Эта графская семья Толстых менее известна, чем другая, семья Льва Николаевича, их дальнего родственника. Между тем, именно обитатели усадьбы Новинки воплощали идеал дворянской семьи, находившейся в ладу с собой, природой и окружающими.

При всем уважении к Льву Николаевичу-писателю и Льву Николаевичу-офицеру, не могу не отметить его некоторого позерства и излишней наигранности образа графа-косаря. Все это делалось будто не от чистого сердца, не по велению души, а демонстративно, ради эффекта и шумихи.

Не так жили в другой семье Толстых. Здесь не было никакого позерства, переписываний Библии, изобретений новых философий, истеричных открытых писем Императорам…

Здесь была простая жизнь трудолюбивой семьи, в которой не оставалось места революционно-либеральной мишуре. Имение Новинки стало в начале XX века образцовым хозяйством и достичь этого удалось благодаря тому, что все члены семьи Толстых ежедневно трудились, не покладая рук.

Процветающая усадьба с добротным барским домом, роскошным садом и оранжереей, в которой выращивали экзотические цветы и фрукты, была островком той подлинной России, которой совершенно не нужны были великие потрясения.

Интересны размышления Николая Алексеевича Толстого о «новых веяниях», записанные его сыном:

«Я — интеллигент? Ну извините. В моем доме это слово давно уже стало ругательным. У нас еще часто по привычке всякого сколько-нибудь образованного человека именуют интеллигентом.

А между тем, русский интеллигент — это слишком уже определенное и сложившееся понятие.

…Наш интеллигент — это вечно все и вся критикующий, ни с кем и ни с чем не согласный, во всем сомневающийся; существо, внутренне ко всему безразличное, слабое и колеблющееся, запутавшееся в противоречиях, которые кажутся ему мировыми проблемами.

Им утрачены понятия долга, чести, твердости, традиций — все устои, начиная с веры. Он вне религии, потому что слишком цивилизован, вне родины, потому что освободился от этих предрассудков, вне семьи — потому что не имеет уже внутри никакого строительного материала, чтобы создать эту семью.

Вне класса какого бы то ни было, потому что давно потерял связь с чем бы то ни было живым. Он не умеет отличать белого от черного, сладкого от кислого и живет интеллектуальным паразитизмом. Но это паразит, обладающий огромным самомнением.

В высокой оценке себя у него не бывает никаких колебаний.

Его деятельность выражается в многолетнем расшатывании того сука, на котором он сидит, расшатывании при помощи насквозь лживых газетных статеек, выступлений с речами с думской, университетской или, на худой конец, церковно-приходской школьной кафедры.

Может быть, он из крестьян, но ни косить, ни пахать так и не выучился; если из купцов, то торговать ничем не умеет (кроме разве своих убеждений, но разве есть у него убеждения?).

Если он из дворян, то ему, видите ли, совестно в этом признаваться.

Служить ему, видите ли, негде по военной части — он против милитаризма, по гражданской — ему не по душе бюрократия, вести сельское хозяйство — он не знает, с какого конца за него приняться.

Гораздо проще, стоя в стороне, бороться с «уродливыми явлениями» и разрушать, разрушать, подтачивать все вокруг. Но его, видите, уверили, что он «сеет разумное, доброе, вечное».

Сеятель и отрастил себе гриву почище поповской; к старости она побелела, а под ней ничего не прибавилось. И все-то он сеет, все-то сеет. А если приглядеться, то премерзкие плевелы сеет, а сейчас, как будто, и всходов уже дождался: то-то хорошо.

И какова бы ни была ему фамилия: Милюков или Короленко, Бакунин или Родичев, мне с ним не о чем разговаривать и встречаться ни к чему».

Если бы все русские люди обладали столь же ясным видением идей Бакунина и иже с ним, кто знает, быть может Россия была бы спасена…

Накануне того последнего Рождества, младший ребенок графской семьи, маленький Сережа Толстой много шалил. Родители пригрозили, что шалости, а так же чтение запрещенных книг, могут лишить мальчика рождественской елки и самого праздника.

До последнего момента мальчик не знал, будет ли он прощен. Но дом понемногу оживал – приехали один за другим братья, усадьбуохватила предпраздничная суета, в Сочельник взрослые говели до первой звезды, вот только ёлки все не было.

Но Рождество – это всегда волшебство, день, когда возможны любые чудеса и даже шалости и неподобающее поведение могут быть прощены, если конечно виновники все осознают и искренне раскаются:

«Сестра, крепко держа меня за руку, толкает какую-то дверь, и я жмурюсь от яркого света. Раздается громкая музыка марша бравурного: дядя Сережа сидит у рояля. А дальше… Дальше елка плывет мне навстречу, качаясь в глазах от сверкания многих свечей, дружелюбно ко мне простирая хвойные лапки…

В гирляндах сверкающих бус, с хлопушками и бонбоньерками, с блестящими звездами и цветными шарами. По обе стороны елки — два брата в парадных темно-зеленых мундирах; на груди у обоих алые нагрудники с белым кантом, воротники стоячие, золотом шитые по васильковому фону.

Со звуком разрываемого шелка взметнулись блестящие шашки: они мне салютуют, делая «на караул». Папа с мамой внимательно смотрят; оба стоят у рояля, следя, каково впечатление. Пахнет растопленным воском горящих свечей, подожженными где-то еловыми иглами.

Рядом с елкой накрыт и уставлен подарками низенький столик. А справа, в тени, хотя и горят на нем канделябры, стол большой, сервированный к ужину. Воображение потрясено и бессильно выделить из общей картины детали и частности.

Окруженные венчиками радужными, колеблются пламенные языки свечей. Здесь же и Мадемуазель, и Аксюша, и гости, и кто-то еще. В подготовке ведь все принимали участие. А под елкой, во мху, большие растут мухоморы… А на столике…

Тут и солдатики, и какие-то игры в картонных ярких коробках, фигуры различных зверей и рапиры, ящички с фокусами и музыкой и… книги!

Чуть ли не вся Евгения Тур: «Княжна Дубровина», «Семейство Шалонских», «Сергей Бор-Раменский»… Сколько приятных часов впереди!! «Да посмотри же на елку! Ведь скоро придется гасить…» Уже приходится тушить отдельные свечки.

Пора ужинать и спать…» – вспоминал Сергей Толстой.

За Рождеством следовали веселые Святки и встреча Нового года. Все было очень логично, правильно: сначала – Рождество и разговенье, затем только Новый год.

Большевики приложили немало усилий к тому, чтобы у наших современников календарь был перевернут с ног на голову и праздники шли как попало – сначала бурное и неуместное в пост новогоднее веселье, затем вдруг Рождество…

И ведь страшно, что это почти никого не смущает…

Встреча Нового года в дворянской семье была детально описана Сергеем Толстым в его мемуарах «Осужденный жить»:

«Наступил день, последний в году — тридцать первое. Утром приехал и третий брат, Леша — вольноопределяющийся-кавалергард. К вечеру все собрались снова вместе.

Приехал отец тети Муси — Столпаков дядя Леша — статный красивый старик, с генеральским расчесом серебряных крыльев, слетающих в обе стороны с твердого уступа подбородка. Пришли тетя Маша с дядей Володей — Львовы.

Я засел в папином кабинете, на его кресле, подогнув под себя одну ногу. Книга рассказов Чистякова лежит на коленях. Двоятся и расплываются буквы, но я читаю, читаю изо всех сил, чтоб не уснуть.

Мне впервые позволено нынче вместе со взрослыми встречать Новый год. Пять лет — это вовсе не мало! В кабинет то и дело кто-нибудь входит. Выдвигают откуда-то старинные плоские ящики — футляры.

В них для самых торжественных случаев хранится столовое серебро. И я вижу впервые все эти вазы, чарки и чаши с позолотой внутри, ножи и трезубцы самых разнообразных фасонов…

Носят и чистят хрустальные вазы на серебряных ножках — для фруктов, какие-то многоэтажные судки для рыбы и прочих закусок, протирают суконками весь этот блеск и нарядность… уносят…

Наконец, всех сзывают к большому столу.

В канделябрах старинных зажглись высокие свечи, освещая огромную вазу, где над французскими сливами с их матовым синеватым налетом, пушистыми, румяными персиками и золотистыми грушами высится солнечный оранжевый ананас, и над скатертью полотняной, домотканой когда-то в своих мастерских по рисунку прадеда крепостными ткачихами, висят тяжкие скульптурные грозди зеленого и черного винограда.

Приносят серебряные ведра, в которых, погруженное в лед, охлаждалось шампанское… Захрипели старинные часы, привлекая внимание всеобщее, и, помедлив, начали бить. Все молча встают… Шипя, выщелкивают пробки бутылочные…

Пять… шесть… восемь… одиннадцать…

Звенит, сталкиваясь над столом, хрусталь. Все оживленно и радостно чокаются…

Стоит только закрыть мне глаза, и сейчас, спустя сорок без малого лет, слышу я этот мелодичный перезвон бокалов, вижу отца, еще крепкого и моложавого, с его бородой посеребренной черни, в темном его сюртуке; смеясь, он что-то прокричал через стол дяде Леше;

тот, улыбаясь, кивает ему головой и приподнимает бокал свой повыше.

В хрустале и наполнившей его золотой влаге дрожат и переливаются огни. Рядом с отцом стоит Кока. Дальше Вера, и Ваня, и Леша… И замороженные стекла окон еще и еще повторяют и отблеск свечей, и серебряный блеск посуды хрустальной.

Ярко блещет сквозь годы, сквозь очень многое, этот прощальный свет навсегда отгоревших огней, озаряя семейный очаг на пути в неизвестность.

Так, все вместе, простились… С годом ли только? Друг с другом ли… С чем только не приходилось прощаться в ту ночь, о том даже не подозревая…

В эту ночь кончился девятьсот тринадцатый… Девятьсот четырнадцатый начался».

Встреча 1914 года стала последним беззаботным праздником для семьи Толстых, да разве только для них? Сколько русских семей в ту ночь праздновали в последний раз, не подозревая о том, какая чудовищная катастрофа надвигается на страну?

После Сараевских выстрелов разгорелась мировая война. Всражении под Ломжейгеройски пал на поле боя старший сын Толстых и всеобщий любимец Николай – в семье его звали Кока. «Что-то сразу всех придавило.

Навалилось и не отпускало» – описывал Сергей Толстой атмосферу в доме после гибели брата. Смерть графа Николая Толстого стала первой трагедией семьи, но, как бы странно это ни звучало – не самой чудовищной.

Молодой граф был по крайней мере похоронен так, как подобало офицеру, дворянину и христианину. Его родителям и братьям это было не суждено.

А Россия продолжала лететь в пропасть: революция, отречение, большевики… Очень скоро эти потрясения захлестнули провинцию. Сначала семью Толстых выгнали из усадьбы.

Саму усадьбу Новинки, как уже было сказано выше, представлявшую собой процветающее хозяйство, в считанные годы разграбили и разрушили. Ныне на месте Новинок – поросший бурьяном пустырь…

В 1918 году Николая Алексеевича, который вместе с семьей жил уже в обыкновенной деревенской избе, вызывают в местное ЧК. Супруга Мария Алексеевна прощается с дочерью Верой и младшим сыном Саргеем, и отправляется сопровождать мужа.

Больше Сергей и Вера Толстые родителей не видели. Только получили от матери последнюю записку на маленьком клочке бумаги:

«Noussommesarrêtés, papaetmoi, en Z. Netâchezpasdenousvoiretnevenezpas. Nousvousbénissonsetembrassons, gardez bienlepetit. M.»

(Мы с папой арестованы в З. Не пытайтесь увидеться с нами и не приходите. Благословляем и целуем вас, берегите малыша. М. )

«Есть вещи, которые нельзя пережить. Вещи, о которых нельзя рассказать словами. Бывает горе, которое нельзя выплакать в слезах, истощить в проклятиях; есть такие кровавые пятна воспоминаний, которых не смывает никакая другая кровь, никакие расстояния, никакое протяжение времени…» – вспоминал Сергей Толстой.

Прошло еще немного времени, и Вера с Сергеем получили еще одну страшную весть: их братья Иван и Алексей расстреляны большевиками в Петрограде… От большой дружной  семьи из семи человек осталось двое…

Это было слишком для хрупкой и чуткой Веры Николаевны – она постепенно начинает терять рассудок. У нее хватило сил лишь чтобы выполнить заветы родителей и поставить на ноги младшего брата – gardezbienlepetit, как просила ее мать.

Умерла графиня Вера Николаевна Толстая в психиатрической лечебнице, а ее брат Сергей, единственный осколок семьи, был писателем, драматургом и переводчиком.

Историю своего детства и страшных лет русской трагедии он детально описал в автобиографической книге «Осужденный жить».



Комментарии:

Для добавления комментария необходима авторизация.