Статьи

Встреча с Кларой Кадинской

Клара Кадинская - это имя возвращает к временам, когда снег был белее, зелень - зеленее, а Государственный академический Большой театр СССР представлял собой «ворота страны», ибо визиты глав иностранных государств начинались с посещения театра.

Клара Кадинская - солистка оперы Большого театра, обладательница лирико-колоратурного, воздушного сопрано. Обращаясь к записям певицы, прослушивая арии Шемаханской царицы из оперы Римского-Корсакова «Золотой петушок»,

Джильды из «Риголетто» Верди или каватину Антониды из оперы Глинки «Иван Сусанин», не перестаешь дивиться ещё и культуре вокала, внутреннему, не на показ, достоинству. Думаю, это важно.

Важно особенно- сегодня, когда само слово «культура», как «дверь» для фонвизинского Митрофанушки, стало именем прилагательным, когда маяки высокого искусства погасли, а на жаргоне подворотни говорят в средствах массовой информации.

Клара Кадинская - заслуженная артистка РСФСР, профессор кафедры сольного пения Московской государственной консерватории имени П.И. Чайковского. И в 92 года продолжает сохранять стать легенды русской оперы.

- Клара Григорьевна, признаюсь, первое впечатление от встречи с вами - ошеломление. Вероятно, вопрос, часто задаваемый вам, и, тем не менее, что помогает держать превосходную форму, творческое долголетие?

Работа со студентами, наверное. Я продолжаю преподавать в Московской консерватории, занятия со студентами не могут не ободрять, не вселять самых приятных эмоций, я просто обязана «быть в форме».

- Проблема «отцов и детей» не мешает?

Вы знаете, не мешает. Конечно, сегодня студенты более самостоятельные. Если раньше Мария Моисеевна Мирзоева - мой педагог, наставник - водила меня за ручку, то сейчас студенты сами во всём разбираются, сами разбираются во взрослой, самостоятельной жизни.

И это хорошо. Но вот такого рвения к профессии, горения, какое у нас было, такого нет. Другое время, практичное.

- Голос - хрупкий инструмент. Какое требование к педагогу вы назвали бы главным?

Слух. Важен слух - ухо педагога.

- Вы упомянули имя Марии Моисеевны Мирзоевой, хотелось бы поподробнее узнать о вашем педагоге.

Мария Моисеевна Мирзоева… вы знаете, нет дня, чтобы я не вспомнила её, не рассказала о ней своим ученикам. Мария Моисеевна Мирзоева - это моё всё.

Профессор консерватории, у которой я училась сначала в Музыкальном училище при Консерватории, потом в Консерватории. «Из меня что-нибудь получится?» - спросила Марию Моисеевну после прослушивания. Она посмотрела на меня: «будем заниматься!».

И все годы моей дальнейшей оперной карьеры я продолжала консультироваться у Марии Моисеевны по самым различным вопросам.

- В чём уникальность педагога?

Во-первых, Мария Моисеевна - талантливейший музыкальный деятель, профессионал высшего класса! Она была блестящей пианисткой, с тринадцати лет уже давала сольные фортепианные концерты.

Училась вокалу у таких педагогов как Умберто Мазетти, Софья Григорьевна Рубинштейн - сестра великих братьев, Тамара Михайловна Зарубина - жена композитора Ипполитова-Иванова…

То есть Мария Моисеевна - это ярчайший представитель русской певческой школы, что основана на итальянском бельканто плюс русской выразительности, русской эмоциональности, гениальность которой воплотилась в Фёдоре Ивановиче Шаляпине.

- Важно ещё преемственность культуры. «Старая профессура» щедро одаривала своих учеников знаниями в самых различных областях культуры и искусства.

Скажу ещё, что Мария Моисеевна родилась в Тбилиси, по линии матери - из титулованной аристократической семьи, и это чувствовалось в её манере говорить, держать себя…

Мария Моисеевна прожила тяжёлую жизнь, её родители рано умерли, родной брат - ученый-генетик, работал в Академии наук месте с Николаем Вавиловым - вместе с Вавиловым был репрессирован. Погиб в лагере, в Караганде.

И Мария Моисеевна взяла на себя обязанность воспитывать двух его детей, своих племянников. Жена брата и двое его детей жили с Марией Моисеевной, своей семьи у нее не было. Вырастила племянников, дала им высшее образование…

Да, не простая жизнь. Но как она любила Россию! её природу, живопись, музыку, литературу, по её совету я впервые прочитала роман Мельникова-Печерского «В лесах. На горах»… Она была просто патриотом России.

И, конечно, это большое счастье - встретиться с таким человеком - душевным, образованным, значительным. Вообще, та профессура консерватории - интеллигентнейшие были, добрейшие люди.

- Замечательно, что есть такая светлая память, что мы вспомнили сейчас Марию Моисеевну Мирзоеву… Клара Григорьевна, с чем было связано ваше решение стать оперной певицей?

Вы знаете, не было такого решения. Я выросла в Сибири, родители профессионально музыкой не занимались. При этом у мамы был замечательный голос, очень хорошее сопрано, а у моей тети, сестры мамы, - контральто.

Мы же жили тогда в Улан-Удэ, Верхнеудинск это, они пели в церкви, пели в городском собрании, причем - классические дуэты. Мой отец знал ноты, играл на скрипке, с колыбели помню мелодии Дворжака «Славянские танцы», «Венгерские танцы» Брамса…

И вот после 10-го класса я приехала в Москву. Походила по музыкальным учебным заведениям и никуда не пробовалась. Я испугалась, я себе не доверяла. Была очень робкая, неуверенная, стеснительная, закомплексованная, конечно, до предела.

Случайно совершенно в Гороховском переулке увидела Институт геодезии и картографии и объявление: без экзаменов, но с хорошим аттестатом, принимают в Аэрофотосъёмочное училище. Поступила.

И стала посещать вечерние курсы общего музыкального образования, которые существовали тогда при Музыкальной школе на Самотёке. Курсы были платные. Но меня от платы скоро освободили, с моим первым педагогом Ольгой Степановной Южак прозанималась года полтора.

По ее совету поступила в Музыкальное училище при Консерватории, по окончании которого получила приглашение в Минский театр оперы и балета, но мне хотелось получить высшее образование.

- Мечтали о Большом театре?

Нет, что вы! О Большом и не думала, театр представлялся мне чем-то недосягаемым, населенным не людьми, а небожителями. Три года, с 1962 по 1964-й, я работала в вокальной группе Гостелерадио, была солисткой Всесоюзного радио и Центрального телевидения.

- Интересно ваше мнение о вокальной группе Гостелерадио.

Это был замечательный коллектив, какие голоса прекрасные были! Надежда Казанцева (сопрано), Галина Сахарова (сопрано), Нина Поставничева (меццо-сопрано), Зара Долуханова (меццо-сопрано),

Денис Королёв и Владимир Нечаев (тенора), Владимир Бунчиков (баритон)… Мы много работали тогда: передачи шли каждый Божий день, делали записи, выступали в концертах…

Самый разный репертуар: сегодня ты поёшь арию из оперы, завтра - народные песни, послезавтра – советские песни или романсы. И ещё записывали оперы в концертном исполнении, иногда с небольшими режиссёрскими атрибутами.

Геннадий Николаевич Рождественский осуществлял постановку оперы «Дитя и волшебство» Равеля, потом на пластинку записали оперу Карла Орфа «Умница»... на радио я спела две оперы Вано Мурадели «Октябрь» и «Великую дружбу» или «Чрезвычайный комиссар», которыми дирижировал Евгений Фёдорович Светланов.

- Какими судьбами оказались в Большом?

 Как это часто бывает - случайно. В театре нужна была срочная замена: в день спектакля «Царская невеста» артистка - исполнительница партии Марфы заболела.

Обратились в Оперную студию Московской консерватории, где я эту партию пела, из Студии перенаправили в Гостелерадио…

Партию Марфы я знала наизусть, со мной её подготовил замечательный режиссер Пётр Саввич Саратовский, изумительный был человек.

Так подготовил, что могла выйти без репетиции, знала все мизансцены. Спектакль прошел удачно. Мне сказали: «будет конкурс вокалистов, спектакль мы вам засчитываем за два тура, придёте, споёте третий тур, с оркестром»…

Я подготовила для конкурса арию Виолетты… стою в кулисах, сердце стучит, надо вперёд идти, а ноги назад несут.

Мне говорят: встаньте вглубь сцены. Ну, - думаю, - зарубят. Встала. И вдруг голос так ровно, так спокойно зазвучал. Нигде не дрогнул. Ближе к осени, к началу нового сезона, решила: в театре обо мне уже и не вспомнят.

И как-то в гостях у Марии Моисеевны Мирзоевой её племянница говорит мне: «Звони в канцелярию! Узнавай!» Да мне и так хорошо, я на радио работаю, солистка, - отвечаю.

«Позвони для интереса хотя бы». Набрала номер телефона и робко так произношу: «я - Кадинская». «Первое сентября сбор труппы! Приходите!»

- Судьбы решенье. Каким был Большой театр в шестидесятые годы?

Это была пора расцвета Большого театра. Что не солист, то - великое имя! Звезда! Сейчас у нас какие звёзды? Эстрада, попса - короли и звёзды.

А тогда… совсем немного, но в театре ещё пели Сергей Яковлевич Лемешев и Иван Семёнович Козловский… а каким басом был - Кривченя! Что-то потрясающее! Великий баритон Алексей Петрович Иванов, я с ним «Риголетто» пела. Потом - более молодое поколение:

Образцова, Архипова, Синявская, Борисова, Никитина, Кибкало, Мазурок, Атлантов, Пьявко… И целая плеяда выдающихся дирижеров. Марк Фридрихович Эрмлер, вы знаете, насколько легко с ним было петь.

Просто оркестр нёс певца на крыльях! Борис Эммануилович Хайкин, Евгений Федорович Светланов, Геннадий Рождественский… в театре работал режиссёр редкого таланта Борис Александрович Покровский, в постановке которого каждый спектакль становился событием.

Он настолько был предан своему делу. Он на репетиции был как полководец на поле боя! Это были всё такие имена, рядом с которыми не знаю, кого и назвать сегодня. Таких нет сейчас.

- Почему, как вы думаете?

Думаю, потому, что тогда была очень хорошая советская школа. Музыкальная, в том числе. Образование было замечательное. Ну, и плюс, талант, конечно. Работоспособность.

- Театр есть театр, были и зависть, и интриги…

 Конечно, были. Но не они были главными. Главное - в театре был коллектив. Труппа была. И каждый спектакль выходил как плод коллективного, именно, коллективного труда.

- Ваши запоминающиеся спектакли, роли?

 Я любила все свои роли, все спектакли для моего голоса. Все партии высокого сопрано (лирико-колоратурные) я спела в Большом театре. Это - Марфа, Антонида, Людмила, Виолетта, Джильда, Розина, Сюзанна…

- Как принимали оперные спектакли Большого театра за рубежом?

 В 1973 году Большой театр давал гастроли в Ла Скала. Я пела Людмилу в «Руслане и Людмиле» Глинки, и прием русской оперы был замечательный.

В 1975-м привезли в США советскую оперу «Зори здесь тихие…» Кирилла Молчанова, я пела партию Сони Гурвич. Казалось бы, современный спектакль, тема военная… боялись, что не поймут.

И вы знаете, прекрасно слушали, с большим вниманием. Но и мы - Галина Калинина, Галина Борисова, Ольга Терюшнова - пели на таком душевном подъёме, настолько искренне все играли… Зал принял спектакль восторженно.

- Легко выходили на сцену или волнение охватывало?

 Трепетала… ну, если даже Володя Атлантов говорил, что перед выходом у него делались «ватные ноги». Помню в «Севильском цирюльнике» пела Розину.

И вот выхожу на каватину, на мне легкое розовое платьице с оборкой чуть ниже колена… Начинаю читать письмо графу Альмавива, а у меня нога дрожит, оборка платья дергается, лист в руке трясется… такие моменты были.

- Спектакли, в которых вы пели, узнаете в современных постановках?

Душа не принимает. Думаю… многие из них от лукавого. Вы знаете, в Большом театре был такой хор, что его вызывали на бис! Уникальный случай.

А режиссер Равенских при постановке «Снегурочки» Римского-Корсакова говорил: «Зачем здесь хор? Не надо!» Режиссер Любимов в постановке «Князя Игоря» Бородина выкинул из оперы арию Кончака.

Популярнейшую арию! Тоже сказал: «Не надо»… вы знаете, мне просто обидно за великих композиторов Чайковского, Римского-Корсакова, Мусоргского, Бородина. Всё-таки Большой театр должен быть музеем, сохранять свои шедевры.

Но как можно показывать сегодня прошлую эпоху, прошлые века, не сопровождая в постановке соответствующими декорациями и костюмом? Ведь классический репертуар - это ещё и образование публики, эстетическое воспитание.

- Целое поколение не представляет даже постановки опер, которые стали эталонными для театра. Ко второй половине 80-х, когда вы ушли из театра, ощущалось приближение грозы, смены в художественной политике театра?

 Что-то назревало…. Начинались административные перемены. Не самые хорошие.

- Клара Григорьевна, оглядываясь назад, какое событие произвело на вас самое сильное впечатление?

 Война… Когда началась война, мы, дети, ещё ничего не понимали. Мальчишки бегали во дворе, кричали: «Внимание! Внимание! На нас пошла Германия, французы не при чём, дерутся кирпичом!»… Два моих брата воевали.

Один брат – на Западном фронте; был ранен, но, слава Богу, вернулся; старший - в пограничных войсках на Востоке служил. А мы с мамой слушали сводки Информбюро… помню ужас, когда в газетах появился снимок повешенной Зои Космодемьянской, с отрезанной грудью…

Потом - Победа! На тот момент мы жили в городке Свободном, что в Амурской области. Город в котловане, а вокруг сопки. И весной, в мае, как раз багульник цветёт. Сопки сиреневые все!

И вот мы сидим на уроке, утро, мальчишка вбегает: «Эй, вы тут сидите, а там, на улице, ПОБЕДА!» И нас как ветром сдуло из класса! Мы, девочки, на сопки побежали, набрали охапки багульника… а перед зданием Управления Амурской железной дороги был памятник - статуя Сталина, и мы его багульником завалили.

Такая радость была!.. А летом, на каникулах, нам устроили поездку в Сталинград. Управление Амурской железной дороги опекало нашу школу №52 и предоставило для нас - детей и наших педагогов - отдельный вагон.

И мы поехали через всю страну!.. Уже к Сталинграду подъезжая, видели, как пленные немцы сплавляли брёвна по Волге, мы им языки показывали; запомнила огороды, они были огорожены спинками от кроватей; руины страшные, груды кирпичей… и стояла будка из железа, пробитая, ржавая вся, на ней мелом было написано: «Улица Ленина, дом №1»… Эта поездка, конечно, не забываема.

Фото: Лариса Педенчук. Клара Кадинская в роли Марфы ("Царская невеста")

Беседу вела Марина Алексинская