Статьи

О басе земли русской

11 ноября Большой театр чествовал Народного артиста РФ, ведущего солиста театра Владимира Маторина. Знаменитый бас, любимец публики отметил своё 70-летие.

Темны чертоги пурпурных времен.

В тот вечер громада Большого театра с бронзовыми бра по карнизам раззолоченных ярусов, с хрустальным светом люстры и танцем муз на плафоне мне показалась особенно великолепной.

Ждали «Бориса Годунова».

В оркестровой яме – какофония звуков, музыканты настраивают инструменты,  в зале - зрители занимают свои места и шепот, почти суеверный шепот: «Маторин… Маторин сегодня» перелетает из ложи в ложу, как незримая, прозрачная пелена, обдавая волнением, вовлекая в интригу.

Маторин?

Это имя мне ничего не говорило тогда.  Читаю программку: в партии Бориса Годунова – Владимир Маторин. А это уже – заявка. Среди басов Большого театра сложилось такое мнение,  что если не споешь Бориса, считай, жизнь прожита зря.

Спектакль «Борис Годунов» в постановке Голованова-Федоровского-Баратова (1948 год)  - один из раритетов Большого театра. Монументальное эпическое полотно  в живописно-объемных декорациях, оно погружает в реальность событий  знаменательного для русской истории XVI века, обагренного заревом начала Смуты. 

«В мире, где оперные постановки становятся всё более и более однообразными, - не скрывала удивления и восторга западная критика, - мысль о том, что Большой театр продолжает свой собственный творческий путь, может послужить утешением».

Заунывно-скорбно звучит увертюра… Зарницы темы стихийного народного бунта вспыхивают реминисценциями и угасают. Но вот открывается знаменитый, весом более тонны занавес в шитых золотом государственных символах СССР, и …

Картину Новодевичьего монастыря (здесь затворился боярин Борис Годунов) в мрачных охристых красках, с толпой нищего взыскующего народа («На кого ты нас покидаешь»)  сменяет картина площади перед Успенским собором Кремля. Залитая солнцем, она вызывает в зале шквал аплодисментов. Восхищение публики нарастает в головокружительном крещендо, фортиссимо оркестра срывается на перезвон колоколов... 

В отливающих шелком и драгоценными каменьями кафтанах, в горлатных, с полметра высотой, шапках  движется процессия бояр, за ними следуют духовенство в торжественных одеяниях… Несут иконы в дорогих окладах, блестят хоругви…

Выход Бориса Годунова венчает церемонию коронации, ритуал венчания на царство.  В парадном царском  облачении, с державой и скипетром в руках, он (теперь помазанник Божий) – весь  энергия,  весь олицетворение красоты и могущества Московской Руси. И как холодный душ – ария-монолог:  

«Скорбит душа.
Какой-то страх невольный
Зловещим предчувствием
Сковал мне сердце».

Морозец мурашками начинает продирать по спине. Тогда как голос уверенно и непринужденно продолжает литься со сцены. Глубокий, рокочущий, как волна за волной … такой способен объять всю Средне-русскую возвышенность, покрыть её пуховой периной, отогреть бесчувствие сердец.

Сочные, густые как масло краски тембра «переливаются» бликами величия, надменности и зачем-то - страдания… Голос завораживает, ведет за собой, берет в плен, и уже – не отпускает.

«Маторин»?! - проносится в голове.

Царственная осанка, исполинское телосложение, есть что-то типичное русское в натуре, манере, пластике. Тот редкий случай, когда сама природа подготовила артиста для самой авантажной партии.  

ххх

Таинственна и камерна  сцена  Пимена и Григория Отрепьева в келье Чудова монастыря. Окутана сизой дымкой истаивающего ладана  пред образами. Тревожит воображение.

«Еще одно, последнее сказанье»…

Летопись не окончена еще.

В Грановитой  палате Кремля идет заседание боярской думы.

Князь Шуйский, лукавый льстец, коварный царедворец  принёс недобрую новость. Мол, только услышал Борис имя Димитрия, царевича,  тот объявился сейчас в Литве, собирает войско для похода на Москву, как побледнел весь с лица, забеспокоился, впал в смятение. 

Припадок случился. «Чур! Чур!» - замахал руками перед собою, словно отгонял кого-то. Зловещим шепотком имитирует  Шуйский царя Бориса… «Чур! Чур!»…  Оркестр безжалостно и беспощадно нагнетает  страхи,  тему галлюцинаций.

«Чур, чур, дитя!» - громоподобный крик  доносится  из глубины сцены.

Борис в тронном платье, широкое оплечье  в рубинах и вышитых образах,  только без шапки Мономаха  спиной отступает от двери.  Волосы взъерошены, растрепаны, руками заслоняет лицо…  Обернулся – вокруг  бояре…

Борис начинает приходить в себя… Признает палату…

«Я созвал вас, бояре. На вашу мудрость полагаясь» - медленно, едва слышно, усилием воли справляясь с недугом, напевно произносит Борис.  Всё повелительней, всё крепче и уверенней становятся звуки… Но чувствуешь – как кровь стынет в жилах…  

Борис  занимает царский престол.

Начинается кульминационная сцена.

Входит в Грановитую палату монах. Пимен из Чудова монастыря. Князь Шуйский его привел для рассказа о чудесном исцелении. Борис слушает спокойно, после припадка он пребывает как бы в прострации.  Ликующе и светоносно начало:

«Однажды, в вечерний час
Пришел ко мне пастух,
Уже маститый старец,
И тайну мне чудесную поведал»

Ничто не предвещает беды.

Борис чуть склонил голову, он отдыхает, он всё еще далёк и от собрания бояр, и от неведомого ему пришельца. «Знай, дедушка, Димитрий  я, царевич убиенный» - продолжает тот  вдохновенно…  И  судорога передергивает, искажает лицо Бориса. Смертная судорога.

Уже нестерпимо видеть царя. Царя-тирана.

Тяжело дышит, пытается рукой спустить, оттянуть сдавливающий шею ворот…  «И я увидел Божий свет, и внука, и могилку», -  повествует, не замечая мук Бориса, чернец.

«Ой, душно, душно, свету!»

Годунов задыхается, пытается пресечь Пимена…

И такая тоска, такая грусть одолевает. Стоя в ложе правого бенуара, припав к стене, вдруг обнаружила, что разворачивающаяся  на глазах трагедия стала множиться, расплываться, и я не понимала: из-за навернувшихся слез.

Шелест  скрипок, чарующие звуки арфы тонут  в  траурном перезвоне.  

«Что?»  - коротко восклицает Борис, - «Погребальный звон?»… Указывает на окаменевшего сына: «Вот…  вот царь ваш! Простите»…

Неизбежность играет с Годуновым злую шутку. Снова он ощущает прилив сил, снова в его воображении всё царство, вся слава в его власти. Повелительно-грозно звучит громогласное:  «Повремените, я царь еще!», «Я – царь!»

Брось спичку, и атмосфера жути, накаленная докрасна, вспыхнет, заполыхает огнем…

Еще раз пытается Борис подняться  с трона. Его нога неудачно  подворачивается, и… хватаясь за воздух  как за скипетр,  он грузно падает на спину, распластавшись на ступенях, крытых ковром, как на кресте.

 «У- спие»…  дуновением подрагивающего пламени свечи доносится пение хора.

В зале – ошеломление.

Никто не дышит.

Потусторонняя тишина.  

Минута проходит, другая, третья… И буря оваций как потребность к освобождению. Избавлению от пут грандиозности спектакля, от гипнотического, потрясающего по силе воздействия  на публику Владимира Маторина, артиста превосходного драматического дарования.

… Пожалуй, тот «Борис Годунов» был первым спектаклем, с которым в душу мою закрался яд сомнения в атеизме «эпохи тоталитаризма».

***

Отныне «Бориса Годунова» с Владимиром Маториным я старалась уже не пропускать. Застала в партии Бориса и таких прославенных басов как Паата Бурчуладзе, Ферруччо  Фурланетто… Но что-то возвращало к «маторинскому»… Вот этот штрих, деталь, летучесть нюанса.  Беспомощно-колючий взгляд загнанного зверя при столкновении Бориса с Юродивым.

«Нельзя, нельзя, Борис! Нельзя молиться за царя Ирода. Богородица не велит!»

Повелительным жестом милости Борис приказывает стрельцам не трогать Юродивого. Народ в ужасе расходится.  Борис ступает дальше  на фоне «пляшущих» куполов собора Василия Блаженного, и сердце обмирает от понимания: каждый следующий шаг - шаг на Голгофу.

… Партия Бориса Годунова принесла Владимиру Маторину триумфальный успех. Открыла двери престижнейших оперных домов от Италии до Британии, от Новой Зеландии до США. Как «чудо-богатыря» встречала публика русского баса.

***

По крайней мере, два обстоятельства (талант, работоспособность, целеустремленность – по умолчанию) объясняют с высоты сегодняшнего дня триумф Владимира Маторина.

Истоки первого  – в самой природе русской оперы. Русская опера, она – не про усладу, не про изыски flebile dolcezza, «блаженства слез». Русская опера – потрясает.

Рубит с плеча, разбивает оковы, очертя голову кидается в кипучие, бурлящие бездны веков, чтобы однажды найти, прозреть тайну, унесенную временем, и, опоэтизировав её, огранив как бриллиант, представить как истину, сверкающую всеми пятидесяти семью гранями.  «Есть упоение в бою,/ И бездны мрачной на краю» - русская опера.

Чтобы быть писателем, - цитирую не дословно Владимира Набокова, - нужно быть атлетом. Чтобы владеть репертуаром русской оперы – нужно быть богатырем. Владимира Маторина так и называют: «большой бас Большого театра».

Второе обстоятельство - в  китайской мудрости: «не дай вам Бог жить в эпоху перемен». Зенитные годы дарования Владимира Маторина пришлись на «эпоху перемен». Рушилась, трещала по всем фронтам советская империя.

И этот факт геополитической катастрофы  неосознанно, быть может, стихийно придавал всему облику артиста  благородство трагедии. Вынуждал подняться на такие котурны, с высоты которых  –  только прекрасное, насыщал голос нервом, подвижностью  интонаций от гневных до невозможно нежных,  лирических, –  примерял мантию легенды.

Да, какое-то время Большой театр еще «держал оборону». В репертуаре – еще такие шедевры как «Сказание о невидимом граде Китеже», «Хованщина», «Царская невеста», «Иван Сусанин»… Хотя  в определенной части «художественной интеллигенции» они уже и подлежали сарказму, гомерическому осмеянию, как, впрочем,  и само право России на русскую оперу, на особый путь.

Прежде всего, клеймили «Ивана Сусанина», конечно: и гимн «державности», и тень «кровавого» Сталина.

Немалым гражданским мужеством нужно было обладать, чтобы выходить на сцену и партиями Досифея - поборника Святой Руси, Ивана Сусанина, жизнь положившего за Отчизну, наделять публику верой, немеркнущей силой русского народа, дыханием  самой матушки Руси  с её сказочными коврами-самолетами, скатертями-самобранками.

«Когда в «Сусанине»  начинают лупить колокола, - признается спустя много лет артист,  - и мы выходим на поклон, то у меня как у клоуна – вот такие огромные слезы катятся из глаз. Зря – думаю, что и меня (Сусанина) убили, зря что и в этой опере принимаю участие, зря что вообще в Большой театр попал…

От колокольного звона, от «Славься» так распирает душу, такие смешанные чувства испытываешь и дикой радости и жгучей досады… Вот есть же такие персонажи, как Иван Сусанин!»

Поразительно Владимир Маторин (к слову сказать, прадед артиста - полный Георгиевский кавалер)  держал марку Большого театра «в его минуты роковые». Подобно Илье-пророку на огненной колеснице выходил на сцену.

***

Бас – редкий голос. Есть мнение: родина басов - Россия. Во всяком случае, самые знаменитые басы ХХ века: Пирогов, Рейзен, Огнивцев, Ведерников, Нестеренко, Штоколов  (в сиянье славы Шаляпина) – русские басы.

Во всяком случае, западноевропейская  опера держит  баса где-то на периферии, на второстепенных ролях, тогда как в русской,  бас – это  мудрость, мужество,  святость. Царь-колокол. Не может не задеть чувство национального самосознания.  Кроме того, бас еще и обязанность.

О басе, Владимире Маторине как попечителе малых городов и сёл Руси, инициаторе первых концертов на Васильевском спуске в честь праздника Воздушно-десантных войск  написано и сказано немало. Позволю же себе поделиться  еще одной историей. Верно, сугубо личной.

Лет пять назад, накануне отпуска артистов Большого театра,  мы встретились с Владимиром Маториным в сквере у фонтана, необходимо было заверить его интервью  для газеты «Завтра».  Как нарочно, никак не могла сорвать колпачок с шариковой ручки, маэстро шутил-посмеивался, поглаживая себя за бороду…

- Владимир Анатольевич, ручка какая-то с дефектом попалась. Можете  открыть?     

Проблема в секунду была решена. Текст был принят. И мы расстались.  Владимир Маторин – на море в Ялту, я – на Фрунзенскую набережную, в редакцию.   

Встретились месяца через два. Владимир Маторин извлек из кармана плаща коробку. Цвета кобальта, в бархатном мешочке.  Открываю  - перьевая ручка с платиново-золотым пером.

Это был – жест.

… Музыка,  как сокровенное переживание, продолжает сопутствовать в странствиях по мирам. Сейчас, когда пишу эти строки, я нахожусь за тысячу верст от Москвы. За окном – склоны Бештау, затянутые в холодную глянцевую слюду, пласты тумана крадучись подбираются к вершинам.

Снова и снова я спрашиваю себя: могла ли в тот первый вечер «Бориса Годунова» с Владимиром Маториным догадываться, хотя бы смутно? что на своем крутом ломаном жизненном пути встречу человека жеста раза два-три… Что человек жеста – как музыка. Высшая форма откровения. .