Статьи

«Каждый пишет, как он слышит,
Каждый слышит, как он дышит.
Как он дышит, так и пишет,
Не стараясь угодить».

Булат Окуджава

«Встань, Иван!» - так называется полотно Гелия Коржева, написанное им в 1997 году. Эпоха упадка, разорения и всепроникающей пошлости. Ненужность и потерянность сделались чем-то,

вроде общеобязательного фона. Цинизм - зашкаливал. Цели - стёрлись. Точнее, нарисовались другие - пахнущие мятной жвачкой, баксами и кровью. «Этот мир был очень странным. <...>

На улицах стало больше нищих, а все вокруг - дома, деревья, скамейки на улицах - вдруг как-то сразу постарело и опустилось», - так описывал 1990-е годы Виктор Пелевин. А где же человек, который «звучит гордо»? Или вообще не звучит, а мычит?

В центре повествования - грязный, пьяный и бессмысленный мужчина в телогрейке. Рядом валяется плита перекрытия - великолепный символ цивилизационного тупика. Мы строили-строили и наконец-то ...бросили. Иван и его недостроенный коммунизм.

Вместо коммунизма - бутылки и признак уютной буржуазной жизни - пластиковые стаканчики - оных при Совдепе не было, а громоздились суровые гранёные стаканища. Теперь - не то. Свобода и процветание. Лежи, Иван.

Жестокую и страшную картину всяк трактует по-своему - одним до боли жаль того Ивана - ибо он квинтэссенция русского мира, другим - весело смотреть, как «быдло» наконец-то нашло себя и свой единственно-возможный путь.

Эту вещь часто используют в качестве иллюстрации и патриоты,  и либералы, и - клинические русофобы. Все хотят найти причину - почему Иван лежит? У него отняли разум? Или он сам по себе такой, невзирая на общественный строй и наличие строительных блоков? Сам же Гелий Коржев - оптимистичен, хотя и сквозь слёзы.

Он верит, что Иван поднимется - его рука по-прежнему сжимает древко потерянного знамени. Так держат именно флаг, а не бутыль. В Третьяковской Галерее - уникальная экспозиция.

Её устроители сообщают: «Первая масштабная выставка художника станет настоящим прорывом в исследовании его творчества, откроет для наших современников невероятный мир образов в произведениях Коржева и обогатит представления об искусстве второй половины ХХ века».

Больше того: «Архитектура экспозиции, в некоторых разделах намеренно некомфортная для посетителя, полностью трансформирует пространство самых масштабных залов музея. Она акцентирует, а подчас и обостряет жесткие художественные высказывания Коржева, ту страшную правду и те горькие истины, которые открывал для себя и для зрителя этот совершенно нестандартный живописец».

Нестандартный, сложный, жёсткий и временами - пугающий. ...Человек по имени Гелий Коржев мог бы стать героем постмодернистского романа - что-нибудь в духе вышеупомянутого Пелевина. Парадоксальное и драматическое сочетание: с одной стороны возвышенная стилистика имени - научно-химический тон и какое-то эльфийское созвучие; с другой - народная проза в виде коржа.

Середина 1920-х годов - эпоха смелых форм и резкой новизны. Тогда многих детей нарекали Октябрями, Индустриями, Виленами - от Владимира Ильича Ленина и - Гелиями. Ясное, футуристическое Завтра диктовало свои вкусы - рождённых Революцией следовало именовать солнечными именами, ибо Гелий - это ещё и Гелиос, языческое светило.

У Пелевина такой герой, вероятно, слыл бы простаком и сыном пафосно-нелепых родителей; его ждали бы приключения и высший резон, сдобренный бурлеском - Гелий Коржев непременно оказывался бы жрецом самого Гелиоса...

Однако в жизни всё произошло много иначе - наш художник рос и формировался в благоприятной, эталонно-советской действительности. Сын интеллигентных родителей, он юных лет проявил талант и - был замечен. Фортуна оказалась к нему благосклонна.

Вот, как писал об этом Андрей Фефелов: «Некогда Коржев принадлежал к той формации юных художников, которая по всем законам «социальной физики» должна была сгореть на фронтах Великой войны. Коржев, родившийся в 1925-м году - представитель сожжённого поколения.

Ему и другим выпускникам московской художественной школы специальным распоряжением правительства была предоставлена бронь. Его направили доучиваться в эвакуацию... Так Сталин своим «стратегическим оком» прозревал будущее, закладывал фундамент русского искусства на годы вперёд, сохранив драгоценный потенциал кадров, которые, как известно, решают всё».

Однако же Коржев полноценно раскрылся в качестве мастера «сурового стиля» - уже после смерти Сталина. Это даже нельзя именовать стилем - то было движение юной души - отыскать и явить правду о жизни, стройках, ЛЭПах.

Одни художники устремлялись в тайгу и на бакинские нефтепромыслы - писать работу и быт без прикрас. Другие, подобно Коржеву, обратились к прошлому. Во второй половине 1950-х на смену эстетизации, свойственной Большому Стилю, пришла романтизация, соединённая с попытками осознать Революцию и Победу.

Заглянуть в глаза человеку, поднимавшему стачечное знамя. Рассмотреть вздувшиеся вены и напряжённость лба. Изобразить копоть, грязь и откровенную мерзость того уклада, против которого когда-то восстал этот безвестный пролетарий.

Картина «Поднимающий знамя» (1960), сделавшая Коржева узнаваемым и - хрестоматийным автором, полна явных и скрытых знаков - нестерпимо алое, кровавое и - вместе с тем - светящееся полотнище контрастирует с серостью окружающей среды. Оно - такое же «действующее лицо», как и рабочий.

Оно - живое среди адского тлена, а потому задача поднимающего знамя - оживить мироздание. Трамвайные пути - развилка человечества, они перехлёстываются в пространстве картины, создавая крест. Что это? Крест, как символ христианской цивилизации или - перечёркивание старого режима?

В 1960-х по-особому звучали песни революционных лет и Гражданской войны. Кроме того, рождались строки молодых авторов - тех, кто никогда там не был: «Я всё равно паду на той, /На той единственной гражданской, / И комиссары в пыльных шлемах / Склонятся молча надо мной». Картины тех, кто не сражался, но каким-то сверхчувством ощущал ветра, свист пуль, запах костров.

Гелий Коржев пишет свой «Интернационал» (1958) - гимн светлому миру, который когда-то родился в невыносимых муках. Его персонажи - брутальны и приземлёны. Откровенно непрезентабелен герой сюжета «Гомер. Рабочая студия» (1960). Восторженный простолюдин в типичной революционной кожанке.

Он занят ваянием- изящным искусством, которое отныне принадлежит всем и каждому. Здесь - дух социальных преобразований большевизма. Сделать каждого - творцом и патрицием, созидателем и учёным. В эпоху Оттепели и - конкретно в 1960-х годах обозначилась ещё одна важная линия - творческое переосмысление Великой Отечественной войны.

Возникло такое литературное явление, как «лейтенанткая проза». Идея - осознать подвиг, изобразить его всеми доступными - но безо всякой красивой помпезности - средствами.Гелий Коржев становится певцом военного лихолетья - его «Следы войны» (1963) и «Старые раны» (1967) поражают грубой честностью.

Победа - это не совсем то, о чём иной раз поётся в очень хороших песнях: «Эх, путь-дорожка фронтовая! Не страшна нам бомбежка любая!». Бомбёжка страшна по определению - после неё бывают следы войны и старые раны. И - вечная «Тревога» (1965/68) - старый солдат и юная дочка.

Он устало глядит на запад, откуда в 1941-м пришли железные колонны, а вот девочке хочется мечтать о светлом будущем - лицо её выражает мечтательную сосредоточенность. Им - юным, рождённым уже после войны - обещали и коммунизм к 2000 году, и яблони на Марсе, и «ветку сирени в космосе».

Коржев потом будет часто обращаться к теме памяти - это и горестная «Мать» (1964), и «Проводы» (1967), и «Облака 1945 года» (1980-1985). «Он жил и творил не только за себя, но и за того безвестного, безымянного гения, который сгинул в кипящих котлах Отечественной войны.

Мне казалось, что Коржев чувствовал себя обязанным перед страной, воспринимал своё искусство как долг», - сказал о Коржеве Андрей Фефелов. И вспоминаются стихи: «Я сегодня до зари встану, / По широкому пройду полю. / Что-то с памятью моей стало, / Всё, что было не со мной, помню. / Бьют дождинки по щекам впалым; / Для вселенной двадцать лет - мало».

Сам Гелий Коржев рассуждал о своих ровесниках следующим образом: «...Шестидесятники - это прежде всего люди, вышедшие из пламени войны. Это они несли в себе новое представление о вселенной, о жизни, об искусстве.

Целое поколение пришло с войны со страстной мечтой о мирной жизни, жаждой знаний, тягой к труду. Именно это военное поколение формировало дух эпохи...» Коржеву довелось побывать за границей ещё в пору своей молодости - он быстро перешёл в разряд мэтров, которым доверялись поездки в капиталистические страны.

Так возникли остросоциальные зарисовки и картины из европейской жизни. Вот «Художник» (1961) - бородатый человек, рисующий мелками на асфальте. Рядом сидит женщина с остановившимся взглядом и мы видим главную деталь повествования: кепку с монетами. Уличный гений, пишущий портреты за гроши?

Или он просто тренирует руку, а деньги - только приятный, но необязательный стимул? Справедливости ради, отмечаем, что одет он - прилично и даже стильно, а на пальце красуется интересный перстень. Поэтому посыл у этой картины - многосложный.

Но главная тема - людская разобщённость в капиталистическом социуме - звучит здесь в полной мере. Ещё одна грань его таланта - изысканное видение предметов. Коржев создаёт живые, буквально дышащие натюрморты - его «Шинель и сапоги» (1950) будто бы принимают форму человека.

Мимо нас проходят восточные кувшины, венские стулья, тазы, дамские босоножки, античные бюсты, драпировки, топоры и ватники... Вещно-осязаемый мир, как в сказках Андерсена - там разговаривают чашки и печалятся фарфоровые танцовщицы.

Натюрморт «Стакан молока» (1980-е) воспринимается ...портретом. Холодные грани, жидкость, белая драпировка - всё это выступает в качестве настоящего характера. В композицию включены старинные кувшины - лаконичный стакан на фоне своих «предков», где когда-то хранилось молоко...

Серия «Дон Кихот», над которой художник начал работать в 1980-х годах, это не просто иллюстрации к заученной классике - это позиция. Советская парадигма была рыцарственной и дворянской по сути. Не только - служить, но оставаться на своём поприще даже тогда, когда это выглядит смешным ...донкихотством.

Видимо, Коржев, как все глубокие мастера, что-то предчувствовал, ибо в середине 1980-х он задумывает ещё один свой цикл - «Тюрлики». Они - уродливые и жалкие монстры в духе Босха или Гойи. Сон разума рождает чудовищ - тюрлики это наша действительность конца 1980-х - начала 1990-х, когда многие люди скоропостижно мутировали, становясь дельцами, бандитами, хапугами или просто - высокомерными сволочами.

После окончания Перестройки у художника возникают соответствующие образы - помимо тюрликов, появляются бомжи, пьяницы, потерянные люди, «обездоленные» лица.  И - финал под названием «Свалка» (2007) - на помойке оказываются не только пустые бутылки да прочая использованная тара, но и кумачовые флаги, и голова Ленина, видимо, отколотая от монумента.

Как сие туда попало? Мы сами выкинули. А тот, кто не участвовал в кощунствах, тот - просто не помешал корявым тюрликам зашвыривать наше победное, звенящее прошлое. Или - боролся один против всех, как идальго из Ламанчи... Вот и лежит теперь Иван в центре недостроенного мира, посреди бутылок и серости. Его прадед поднимал знамя, а он - отнёс на задворки.

Но художник до конца дней верил в лучшее - он говорил: «Встань, Иван!» И - подними знамя.