Статьи

Выставка «Мечты о свободе» в Новой Третьяковке

«Всё перепуталось, и сладко повторять:
Россия, Лета, Лорелея».

Осип Мандельштам

В стихотворении "Декабрист" Осип Мандельштам не для пущей лепоты задействовал это странное триединство – Россия, Лета, Лорелея и добавил «подругу рейнскую, вольнолюбивую гитару».

Образованный человек рубежа XVIII и XIX веков был, если не германофилом, то непременным знатоком, поклонником Гёте, Шиллера, Гейне, а заодно – северо-немецкой готики и загадочного европейского средневековья.

Ich weiß nicht, was soll es bedeuten… - рейнская златовласка Lorelei губила мужчин своим пением и те канули в реку забвения – Лету, притворившуюся Рейном.

А что на Рейне? Дойчланд в те годы не была «юбер аллес» и не ассоциировалась с «дранг нах остен», да и галантный король Фридрих Великий давно почивал в могиле, чуть-чуть потревоженный Бонапартом, устроившим церемонию у надгробия своего кумира.

Наполеон бодро шествовал по Германии, с удовольствием топча земли перепуганных курфюрстов. Вместе с тем, его сапоги теперь хранятся в Дрездене, как память о тотальном ужасе и – грандиозном освобождении.

Поэтому выставка, проходящая в Новой Третьяковке на Крымском валу именуется «Мечты о свободе» с подзаголовком: «Романтизм в России и Германии», а сапоги неистового корсиканца – одна из главных «изюминок» экспозиции.

Проект – масштабен. Здесь и картины – известнейшие и проходные, и оружие, и удивляющие артефакты, вроде рисунка, сделанного императором Николаем I, к слову, не чуждого романтики и называвшего свою жену Шарлотту Прусскую не иначе, как «белая роза».

Тут же – знакомые ещё по школьным учебникам силуэты и росчерки Пушкина.

Рассказы о художниках и поэтах продолжены историями декабристов, как бы говоря нам:

«Вот, куда уводят мечты!» Лорелея – коварна. Декабризм – это не столь французское вольтерьянство в сочетании с русской «традицией» дворцовых переворотов; сколь грёза о буре.

Одна из наиболее запоминающихся картин выставки – вещь Максима Воробьёва "Дуб, раздробленный молнией".

Автор умиротворяющих и прозрачных пейзажей, Воробьёв точно выразил идею романтизма – красивая, изысканная гибель, как вершина смыслов. Декабризм тоже вырос из надлома, который хотел стать натиском.

Учителя словесности убеждали, что Онегин имел все задатки будущего декабриста. Ничуть не он. Идеалист-романтик нашей полосы – Владимир Ленский. Над ним, по сути, подтрунивал поэт, создавая «типичного представителя».

Немецкое образование, цитирование философских трактатов, поэзия, экзальтация и «кудри чёрные до плеч». Но тут же – вульгарная Ольга с её округлым лицом и вздорно-кокетливой натурой.

Пушкин сжалился над восемнадцатилетним недо-Вертером, убив его на взлёте, пока тот не превратился в толстого помещика-рогоносца, что рядом с приземлённой и ветреной Оленькой было бы вполне закономерно.

Но мог бы и в тайное общество рвануть. И на Сенатскую. Романтик обязан погибнуть в младые лета или пострадать за грёзы на каторге. Иначе – банальность и протухание.

На холсте Николая Подключникова – иконописца, реставратора и мастера интерьеров - интеллектуалы в своём кругу. Перед нами – учёный, врач Алексей Филаморфитский и его гости. Если приглядеться – все разобщены и каждый мыслит о своём-прекрасном.

На стене – копия рафаэлевой Мадонны – одного из культовых шедевров для продвинутого романтика.

Сию Мадонну «открыли» и оценили только в середине XVIII века, а к 1810-1830 годам она сделалась предметом для поклонения.

«Исполнились мои желания. / Творец тебя мне ниспослал, / тебя, моя Мадонна, / Чистейшей прелести чистейший образец», - признавался Пушкин, сравнивая свою Натали с благоуханной девой Ренессанса.

На выставке можно увидеть вариации на тему Сикстинской богоматери – её писали с разной степенью толковости во всех европейских странах – для украшения «философических» кабинетов.

Здесь мы наблюдаем копию русского художника Алексея Маркова – он, получив золотую медаль от Академии Художеств, учился за границей, и в 1832 году скопировал великое полотно.

Рядом с рафаэлевой Марией – произведения уникального автора – Алексея Егорова, писавшего в манере Возрождения и до такой степени прославившегося, что Папа Пий VII звал его в Ватикан. Однако Егоров предпочёл остаться на родине.

Он был до того искусен, что как-то раз нарисовал фигуру единым росчерком, начиная с большого пальца левой ноги.

Любимец Александра I, он попал в опалу при Николае Павловиче – ему решительно не нравились образы Егорова – слишком чуждые русскому духу, а потому чудеснейший мастер ушёл в тень и пребывал в печальной безвестности.

«В чертах у Ольги жизни нет. / Точь-в-точь в Вандиковой Мадонне», - усмехался Онегин, показывая, что для тогдашнего ценителя не все мадонны были одинаково чудесными, и типаж, сотворенный Антонисом ван Дейком, вышел пустым.

Евгений признаётся, что на месте Ленского он выбрал бы другую – Татьяну, непонятную, пугливо-изящную, с римским именем, восходящим к Titus Tatius.

Подражание эпохе Кватроченто – лучший метод. Теодор Ребениц – роскошнейший тому пример. Выучившись на юриста, он всё-таки выбрал искусство.

Его аллегорическая вещь "Италия и Германия" живописует девушек, взятых напрокат у божественного Леонардо с лёгким намёком на Боттичелли и Фра Филиппо Липпи.

Шатенка-Италия покровительствует блондинке-Лорелее, северной сестре, обязанной преодолеть варварство, но если Италия смотрит грустно и у неё «всё в прошлом», то Германия взирает оптимистично и - куда-то вдаль.

Романтики Рейна верили в пангерманизм и светлое будущее под эгидой возвышенного тевтона. И всё это придёт чрез благородное страдание.

Тогда формировался и новый взгляд на религию. Остро переболев атеизмом французского Просвещения, общество изумилось волшебному очарованию библейских текстов. В них заключалось всё – и чудо, и погибель, и воскрешение.

На выставке – целый раздел, посвящённый Александру Иванову и "Явлению Христа народу", хотя само гигантское полотно осталось на своём месте – в старой Третьяковке. Тут представлен один из удачных эскизов.

Рядом – античная прелесть "Аполлон, Гиацинт и Кипарис", а ещё – с восторгом писанная ветка на фоне жаркой синевы.

Для романтиков было характерно стремление на юг. Впрочем, это - извечная тяга северян к ярким цветам и фруктам, древним руинам и утончённой игре ума. Восток, Эллада и, конечно же, Италия.

«Кто знает край, где небо блещет / Неизъяснимой синевой, / Где море теплою волной / Вокруг развалин тихо плещет?» - риторически вопрошал поэт. Тут – во всём пламень творчества и даже водонос поёт, как оперный тенор, а сборщицы винограда – истые Венеры.

На экспозиции представлен ряд итальянских пейзажей – с римскими древностями и без оных, и, конечно же, не обошлось без Карла Брюллова.

Портреты чернокудрых сеньорит – в национальных костюмах и светских платьях по моде 1820-х - перемежаются с зарисовками из жизни пастухов, торговок и возничих.

Однако же солнце и ласковая синь моря – лишь отдохновение и забытье. Душа изнывает по недостижимому идеалу! Романтик – мечется.

Помимо эстетически-выверенной смерти или иного мучения для него имелся ещё один пассаж – драматическая уединенность, как на картине Каспара Давида Фридриха "Странник над морем тумана" - к сожалению, этой вещи нет на выставке – по словам устроителей она редко покидает Hamburger Kunsthalle.

Зато есть множество иных работ славного немца. Автопортрет явлен вместе с изображением его друга - Василия Жуковского. Их лица интересно сравнивать – горячая страстность Каспара и тихая мечтательность Василия Андреевича.

Притом, что оба гения обращены внутрь себя – классический романтизм интровертен, в отличие от романтизма советского, направленного только вовне.

Персонажи Фридриха не хотят взаимодействовать со зрителем – они либо погружены в думы, либо – в общение, из которого они тут же исключают всех окружающих.

Редчайший приём – развернуть героя спиной. Это не только знаменитый путник, но и влюблённая пара «На паруснике», и двое мужчин, созерцающих луну.

Вообще луна – частая гостья в мастерской романтика. В связи с этим забавен пассаж Онегина, съязвившего, что Ольга подобна глупой луне. Подлунный мир призрачно-волнующ в серебристом, надменном сиянии.

"Лунная ночь в Неаполе" Сильвестра Щедрина – глубина черноты, пронизанная бледными лучами. Силуэты зданий, вода, кто-то жжёт костёр на берегу. А вот - городской пейзаж скандинава Юхана Кристиана Даля "Дрезден при свете полной луны".

Норвежец по крови и датский подданный, Юхан Даль входил в избранный круг Каспара Давида Фридриха и был женат на немке – фройляйн фон Блок. Даль считается основоположником национального пейзажа, но, как водится, тяготел к Лорелеям, предпочитая жить в Саксонии.

Впрочем, и умер он там же. На его дивном полотне мы видим город, погружённый в тайну. Час русалок, фей и колдунов. Но, если приглядеться, всё по-житейски обыденно – купание коней в Эльбе и чья-то неясная фигурка.

Человек в творчестве романтика – отнюдь не центральный объект, он – деталь. Поэтому ведущий жанр – пейзаж. Туда, под сень дубрав, уходит и сам художник, и его лирический герой.

Распространены виды из окон – автор любуется природой, строениями, небом и вовсе не хочет покидать свою комнату. "Вид на Дрезден" Карла Готфрида Фабера – это взгляд добровольного отшельничества, этакого само-заточения.

Солнечность, весёленькая зелень, река, силуэты моста и башен. И тут же – психологический кокон – оконная рама, заграждающая путь на волю. Преддверие свободы - желаннее самой свободы. Во всяком случае, много красивее.

С этой точки зрения иначе воспринимаются пасторальные сюжеты Алексея Венецианова – его пейзане существуют будто бы на сцене. В процессе тяжкого труда они плывут в мареве дня, как танцоры, но здесь нет никакого слаженного действа.

Лишь – сосредоточенное уединение всех и каждого. Героиня хрестоматийной "Жатвы" смотрит на всё отрешённо, как благородная сеньора из флорентийского рода.

Впрочем, выглядит она ровно так же, а кичка напоминает ренессансный убор. Художник идеализирует крестьянский мир, любуется им, но до конца не понимает. Это смогут только Передвижники.

Точно также мало сознавали свой народ и прекраснодушные декабристы и не ради красного словца дворянин Ульянов-Ленин сказал, что «страшно далеки они от народа». Они мыслили эталонными формулами, а не реальными фактами.

Им было проще сгинуть, чем подумать об итогах. «И память юного поэта / Поглотит медленная Лета», - она смывает всё, кроме настоящего искусства, ибо только оно вечно.