Статьи

Выставка Константина Богаевского "Крымская мистерия" в Историческом музее
 

«Так вся душа моя в твоих заливах,
О, Киммерии тёмная страна,
Заключена и преображена».

Максимилиан Волошин

Константин Богаевский - не самый известный художник, точнее, популярность его - региональная. Он - крымский. Он - Крым. Растворенность в жарком воздухе, где пахнет цветами и лечебными травами, а ещё - морем, покоем. Тишина и вечность. Скромна его слава, но нельзя сказать, что забыт - на тематических экспозициях картины Богаевского - нередки.

В Серебряном Веке он слыл чуть манерным эстетом, а в советские времена заделался крепким соцреалистом, певцом индустриальной повседневности. Это не прогиб и не попытка вписаться в мейнстрим, но восторг перед жизнью, перед загадочным Крымом с его камнями, фиалками и небом.

«Он родился среди камней древней Феодосии, стертых, как их имена; бродил в детстве по ее размытым холмам и могильникам; Кенегезские степи приучали его взгляд разбирать созвездия и наблюдать клубящиеся облака.

Опук был горой посвящения, - с которой ему был указан путь в искусстве; зубцы коктебельских гор на горизонте были источником его романтизма, рождая в нем тоску по миражам южных стран, замкам и скалам;

а деревья имения Шах-Мамая направляли его вкус к Пуссену и Лоррену», - искренно говорил о Богаевском его друг Максимилиан Волошин, а волошинский Крым - это часть нашей культуры.

Глядя на моря и горы Богаевского, мы вспоминаем Волошина - их роднил не только общий воздух, но и единый замысел.

В Государственном Историческом Музее открылась выставка работ Константина Фёдоровича Богаевского "Крымская мистерия", посвящённая Весне-2014 и 150-летию со дня рождения художника.

Тут - беседа о широте и красоте Русского Мира, что бывает разным - и ядрёно-сибирским, и салонно-питерским, и морским, горячим, крымским. Вместе с тем, слово «мистерия» настраивает на возвышенный лад, ибо это - религиозно-пафосное действо.

Экспозицию нельзя назвать масштабной - для таких прожектов нужны залы Третьяковки, и многих знаковых работ здесь, увы, нет.

Есть ощущение тепла, юга, таинственности и - сопричастности. Крым Богаевского - это наш Крым и выставка больше об истории, чем о живописи. Биография этих скал - красочное переплетение эллинских преданий, генуэзской экспансии, востока, империи, советской власти.

Мыслитель Егор Холмогоров об этом сказал предельно ясно: «Крым сам по себе сплошная поэма: конфликт гор и моря, конфликт Греции и Скифии, конфликт Византии и Генуи, русских солдат и крымских татар». И сейчас это - некая точка сборки.

Богаевский впитывал всё, не лишь Лоррена да Пуссена, а потому неслучайна статуя Кибелы среди экспонатов. Крым - сокровищница античности, из которой прямой путь к Ренессансу, хотя "Воспоминания о Мантенье" смотрятся, как марсианские хроники, а фон «Моления о чаше» вспоминается позже.

У картин Богаевского есть интереснейшая особенность - они по-разному воспринимаются вблизи и на расстоянии. Это - характер Крыма, обладающего тысячью лиц.

Максимилиан Волошин в помощь: «Безлесны скаты гор. / Зубчатый их венец / В зеленых сумерках таинственно печален. / Чьей древнею тоской мой вещий дух ужален? / Кто знает путь богов - начало и конец?»

Биография художника - обыденна. Его реальность - проще внутреннего мира. Никаких побегов и мятежей, отрезанного уха и абсента, зато - любимая супруга и домик. Богаевский дружил с превеликими бунтарями, но сам - не участвовал.

Зрелый, разумный человек, обладавший душой ребёнка, причём - изначально доброго и светлого. Кто он? Сын мелкого служащего, дворянина из Феодосии -типично-маленькие люди по-чеховски. Однако была искра Божия - мальчик проявил себя, рисовал что-то в альбомчиках.

Его учителями станут могучие титаны - Куинджи (благоволил) и Айвазовский (счёл парня бездарью). На выставке можно увидеть ранние опыты - зарисовки с натуры и академические штудии.

Видны огрехи в технике - и Дискобол толстоват, и корова лежит странным образом. "Мельница у лесного ручья" - намного лучше. Его стихия - солнце, воздух и вода, где коровы с Дискоболами подразумеваются, но не мешают созерцанию.

Это - ещё одна изюминка Богаевского - писать безлюдные пространства с позиций филантропа. Да, где-то есть люди и животные; они вот-вот явятся, но пока художник один, и он по-детски наслаждается тишиной, ветром и запахами трав, какие бывают лишь в Крыму.

Богаевский много учился - в Петербурге и Европе, вступал в модные сообщества художников, служил в армии, охраняя Керченскую крепость, а после демобилизации женился на эффектной девушке со звучным именем - Жозефина Густавовна Дуранте. Их гостиная - прибежище интеллектуалов - и Волошин один из них.

На экспозиционном стенде - волошинские сборники с иллюстрациями Богаевского и - письмо художника к Марии Волошиной. Устойчивый и дивный почерк, говорящий многое о человеке.

Богаевский был целен и, что называется, «правилен». Внешне похож на гимназического наставника, обычен. И - такая мечтательность, религиозный экстаз. Но - безо всякой показухи. "Гора святого Георгия" - истовая православная молитва в благословенном одиночестве.

"Последние лучи" - как языческое прощание с божеством, постоянно умирающим и воскресающим наутро. "Каффа" - пряное созвучие западных и восточных мелодий.

Константин Богаевский был стихийным евразийцем, взрастивший эту идеологию не умом, но чувствами. "Генуэзская крепость" напоминает книжный рисунок итальянского Возрождения - с выписанными стенами и преувеличенно-ярким светилом.

И тут же - штриховые мазки Ван-Гога. Вырабатывая своё обыкновение, Богаевский что-то брал у старых мастеров, но что-то у современников (так, "Старый Крым" - лёгкое подражание рериховской манере), и оставался только собой.

Бывал в Париже и Вене, гостил в Петербурге, делал панно для Рябушинских, но спешил в родную Феодосию. Крымские пути - волшебны. Иосиф Бродский потом скажет: «Но уж если чувствовать сиротство, / то лучше в тех местах, чей вид волнует, нежели язвит».

После Революции чета Богаевских осталась в России, а мечтательный живописец включился в «преобразование вселенной», как это задумывалось большевиками. В 1920-х г. он рисует лёгкие акварели по просьбе государственных краеведов - небольшой зальчик посвящён этим зарисовкам.

У Богаевского начинается новый цикл творчества - индустриальные пейзажи. Он много ездит по стране - бывает на Днепрогэсе и Донбассе; пишет волнующие полотна, где много радости. Железо и романтика уживаются гораздо проще, чем полагают ленивые умы.

Социалистический реализм, провозглашённый в 1934 году, не подразумевал стилистическую догму - это ряд направлений, объединённых общей целью: показать развитие общества в его труде, подвиге, стремлениях. Динамика - вот идеал соцреализма, как метода.

Богаевский подходил для этого, как нельзя лучше - его фабрично-заводские сюжеты преисполнены движения, хотя, как и раньше, ни одного человека на холсте не наблюдается.

Но мы всё «видим» - не просто так «…горят мартеновские печи», кипит работа в порту, воздвигается электростанция. В эти нелёгкие дни символична панорама "Донбасс" 1935 года, вписанная в «крымскую мистерию». Устроители выставки деликатно и - настойчиво говорят о самом важном!

Мэтр так захвачен производственной темой, что возникает особый поджанр - индустриальный пейзаж в несуществующих, сказочных городах. "Порт воображаемого города" - это что-то, вроде первой пятилетки в Зурбагане, как ни смешно это звучит.

Богаевский близок по мироощущениям к другому крымчанину - Александру Грину, разве что литературный отец Ассоли был эскапистом, а Богаевский - активистом. Эти рисунки и полотна - увлекательнейшая часть экспозиции.

Наивные грёзы о будущем, свойственные межвоенной эпохе и при этом - своя чёткая линия, почти не связанная с агрессивной «машинерией» русского авангарда. «Над гаванью - в стране стран, в небесах мыслей - сверкает Несбывшееся», - грустил Александр Грин.

У Богаевского - сверкает сбывшееся. Погиб художник в 1943 году- при бомбардировке. Там же, в милой Феодосии. Сделался ветром, стихом, античным богом, всем тем, что дарит человечеству наш Крым.