Статьи

Этюд о пошлости на фоне некоторых медийных персонажей

Главный наш герой чтит физиолога Ивана Павлова. Настолько, что известные Павловские среды экстраполировал на собственное радиошоу, приделав своё имя. По средам он обращается на «Эхе Москвы» к городу и миру, распуская хвост, как павлин на брачных играх: ярки и попсовы его пиджачки с искрой, трепещет бабочка под крутым кадыком, бархатится жилетик, уложен волос, презирающий слюнявую расчёску.

По следам Бармалея

Он чтит и собачек академика, которые, как известно, реагировали на спецсигналы пусканием слюны. Собака Павлова не зря стала символом условных рефлексов. И не только физиологических, но и ментальных, и даже политических. Катон Старший жутко возбуждался при слове «Карфаген». Гитлер начинал дёргать ляжкой, едва речь заходила о евреях. Фидель Кастро заводился на трёхчасовой монолог при упоминании американского империализма.

У нынешних медийных персон соответствующие реакции происходят также совершенно рефлекторно. У Шендеровича при слове «Путин», у Латыниной – «Гринпис», у Проханова – «Горбачёв», у Милонова – «геи», у Шевченко – «Палестина», у Гозмана – «Крым». А уж о реакциях на слова «Чубайс» или «Ельцин» я и не говорю – море выделений.

У главного нашего героя слюна также бурлит, как гейзер, причём сразу от многих раздражителей – «церковь», «культура», «литература», «духовность», «интеллигенция» и т.д. Это вызвано, по его утверждению, тем, что он лицо без роду и племени с почти неиспорченными реакциями. Он команч. За право называться его родителем бились, как он сообщает, примерно 150 претендентов, но сам он в конечном счёте склонился к индейской версии. Этим он всё сказал. Хау!

Судя по уровню мистификации, он вполне мог произойти и от связи Козьмы Пруткова с Черубиной де Габриак.

Наш герой – воитель. Нигилист нового времени. Базаров, Рахметов, Писарев, Манфред с Каином в одном лице. Он уже выгрыз себе склепик в пирамидке, уже оценил себя как товар с элементами мумификации и весело приторговывает своими лихими похождениями: «Я даже думаю, не устроить ли что-нибудь вроде аукциона и несколько особенно омерзительных фактов из своей биографии продать подороже», – заявил он как-то. Вот здесь герой прав: пошлость во все времена оплачивалась неплохо.

Набоков обозначал такой персонаж – «профессиональный жеманник».

При этом наш герой абсолютно вторичен. Он постнигилист. Помните, ещё Базаров восклицал: «Принципов вообще нет». Вот и наш объявляет себя образцом «блистательного и великолепного лицемерия», «существом беспринципным, можно сказать, негодяем». Этим он, безусловно, копирует сказочного своего предшественника Бармалея из фильма «Айболит-66», который 50 лет назад также провозглашал, что он бесподобен, злобен, страшен, нагл.

Первичный признак

Впрочем, давайте выделим хотя бы первичные признаки пошлости, ибо понятие это весьма обширное и меняющееся. «Пошлым дураком» обозвал Грушницкого капитан Рокотов.

Привлечём для этого ещё одного властителя дум – назовём его гуру с трубкой. Не было ещё случая в эфире того же «Эха», чтобы он сказал: «Не знаю», ибо читал, смотрел, слушал, осязал и обонял практически всё, чем интересуется род людской по обе стороны Пиренеев.

От Мойдодыра до Карла Поппера, от Гайаваты до Павки Корчагина, от Томаса Пинчона до Марины Степановой, от Алексея Писемского до Захара Прилепина, от Тредиаковского до Зои Ященко, Алексея Цветкова, Марата Хазиева, Алексея Дидурова и т.д. А Маяковского он вообще кличет запросто – Маяк. Тот, правда, самого Пушкина за бакенбард трепал – вот и гуру фамильярничает, типа и ему тоже можно.

Тоже в кино или театре. Ясудзиро Одзу – туточки. Феллини, Росселини, Пазолини, Висконти – пожалуйте, вечные спутники. Ну, Шапиро там, ну, Могучий – кто их не знает... Он даже упомянул однажды антисектантский фильм «Тучи над Борском», который вряд ли смотрел хотя бы один процент его слушателей. Но какова широта мазка!

Он знает всё и готов научить каждого, кто этого достоин. Он Все-Знайка в нашем Солнечном городе. Он отвечает на все вопросы, как Ленин, и вскоре, говорят, появится собрание сочинений из этих самых вопросов-ответов.

Однажды гуру решил разъяснить публике феномен пошлости. Вышло примерно так: демонстративное привлечение внимания с целью повысить собственную значимость. Ну что тут добавить – сам сказал. Разве что из того же Набокова. В эссе «Пошляки и пошлость» классик говорит о ложной, поддельной значительности.

Можно ещё добавить: банальность, выдаваемая за откровение, нарочитое оригинальничанье, претенциозность, самовлюблённая некритичность. Стремление казаться, но не быть тем, кем хочешь казаться. Вот послушайте: «…скольким я на самом деле перешёл дорогу. Сколько народу, слушая иногда меня, потеряло ту самую позитивную идентификацию, и как им после этого сразу же стало трудно считать себя уж такими умными».

Осталось только, как и кинобармалею, закричать: «Я – гениальный!». «Айболита» гуру, естественно, смотрел.

Пощёчина наоборот

Демонстрационное всезнайство и демонстрационный нигилизм – две обязательные стороны пошлости. В безаппеляционности и дешёвом эпатаже всегда есть её паточный привкус. «Сегодня у меня стойкое и непобедимое отвращение к художественной литературе», – говорит нигилист.

И в подтверждение называет «Анну Каренину» совершенно пустым и ненужным произведением, «Войну и мир» – «нафталиновой бессмыслицей», Достоевского – вдохновителем мракобесия и русского нацизма. Духовность – мерзостью, которая воняет. Библию – «бессмысленной, злобной книгой, пригодной только как учебник экстремизма».

Из всех библиотек он предпочитает библиотеку экспериментальной медицины, поскольку ни во что не верит, кроме эксперимента, а «фальшивому пафосу всяких там Роденов» предпочитает «Ждуна», которому верит.

Он набрасывается на «прусскую систему образования», принятую, по его мнению, в России, на том основании, что она выращивает солдат и скот на потребу государству, нисколько не задумываясь, что именно эта система взрастила не только Гёте–Шиллеров, но и столь любезных его сердцу немецких химиков, физиков, медиков – лауреатов Нобелевской премии.

Так что же ему потребно? «Ланкастерские взаимные обучения»? Или, может быть, английские «закрытые школы», в которых наш дембельский беспредел покажется лёгкой забавой? Или католические школы времён Грэма Грина, взращивавших падре-педофилов?

В своих эфирах он также без счёта сыплет именами. Тут и Хокинг, и Уоллес, и Бёрден, и Бернал, и Холдейн, и Джонсон. Кого только нет. К какой аудитории он, собственно, обращается? А ни к какой. Просто «демонстративное повышение собственной значимости»!

Жизнь он определяет как набор химических реакций. Впрочем, тот же Базаров, готовивший себя к карьере уездного лекаря, утверждал, что порядочный химик в двадцать раз ценнее любого поэта. Пушкин, если помните, не нужен, когда существует «дельный Бюхнер»!

Наши футуристы ещё сто пять лет назад предлагали «бросить Толстого и Достоевского с парохода современности». И он примазался, пытаясь дать пощёчину общественному вкусу после того как её уже дали. Своего рода ремейк. Но не в жёлтой кофте Маяка, а в пиджачке, бабочке и жилеточке. Как бы пощёчина наоборот.

Футуристы, отвергая Пушкина, хотели создать новый, «самовитый», русский язык. Наш вообще считает русский язык лишним, некой культурной ошибкой, цивилизационным рудиментом, поскольку он отгораживает нацию от мировой научной мысли, коммуницирующей, как известно, на английском.

По-моему, Горький когда-то хорошо сказал про все эти загибы: «Лермонтова с парохода? Бурлюков – на Сахалин».

Человек в халате

Он называет себя анатомом, для которого всё человечество состоит из набора внутренних органов. Для него национальность, литература, вера, язык – «всего лишь внутривидовые игры приматов», то есть возможность «пользоваться самками, лучшей едой, лучшей пещерой».

Так ведь тот же Базаров считал, что Павел Кирсанов «не мужчина, не самец», так как распустил нюни от любовной не­удачи. И предлагал проштудировать анатомию глаза, чтобы развенчать «загадочный взгляд», называя его романтизмом, гнилью и художеством.

Он символично считает себя человеком в халате, а не в пижаме. Для него разница – принципиальна, ибо он – исследователь (анатом), а исследователь пребывает именно в халате (резиновом? а, может, в халате из «Палаты № 6»?). А как же пиджачок?

Представляете себе оскаруайльдовского денди с розой в петлице в химической-то лаборатории? Но при этом он продолжает жеманничать: «Вы предлагаете мне снять халат исследователя и залезть к мышам». Под мышами он подразумевает интелли­генцию.

Будем считать интеллигенцию ещё одним павловским раздражителем, хотя на этом поприще у него найдётся масса союзников. Всегда ведь выползет не менее пошлый слушатель, сродни горьковскому инженеру Суслову из «Дачников», который скажет: «А ведь он прав, чёрт возьми! Проще надо».

Эволюция на конюшне

Одно время он заделался ярым лошадником. И прожил бы, может быть, до конца своих дней, как и многие добрые люди, на конюшне. Благородное ведь дело и в меру безобидное. Так ведь нет – исследователя и анатома как носителя универсального знания понесло на мозг человеческий.

Бросив лошадок, он издал книгу «Происхождение личности и интеллекта человека». Там рецензенты нашли не менее 60 фундаментальных ошибок, не считая мелких брызг полной некомпетентности и подтасовок.

На мнения экспертов, конечно, можно глубоко начхать. Ибо тот же Базаров когда-то изрёк: «Я ничьих мнений не разделяю. Я имею свои». И наш-таки имеет, заявляя, в частности, что эволюция разума человека на протяжении последних двух миллионов лет никак не связана с эволюцией мозга.

Что-то подобное, и тоже с потугой на эпохальность изрекал и Евгений Васильевич, утверждая, что все люди друг на друга похожи как телом, так и душой, и что достаточно одного человеческого экземпляра, чтобы судить обо всех других, и что так называемые нравственные качества одни и те же у всех.

Но если у нигилиста Базарова это посылы ниспровергателя, уездного, правда, масштаба, то у нашего – потуги эпигона того же масштаба, но резвящегося на давно уже вытоптанной поляне. И как подтверждение – релиз: «Была и есть некая серая масса и интеллектуалы, между ними всегда была чёткая демаркационная линия. Сейчас серая масса получила возможность легализовать свою культуру. И ею упивается».

Но ежели кто вздумает возразить что-либо на эту многопудовую банальность, так у него наготове Гейденгайн (неясно только отец или сын – оба физиологи), который утверждал: «Если вы знаете, что вы правы, никогда не спорьте, потому что дураков не изменить».

А пошляков?

Побиватель мифов

Он неуёмный мифологоборец. Как и многие нынче. Тут, правда, надо заметить, что миф ещё никому победить не удавалось. Зато можно словесно оторваться.

Его разухабистое богоборчество – слепок с антиклерикальных штампов в стиле журнала «Безбожник».

Прошедшая через Эпикура и Лукреция, Боккаччо и Рабле, Вольтера и Дж. Толанда, «Тартюфа» и «Гавриилиаду», Свифта и Гашека, Калязинскую челобитную и Демьяна Бедного антирелигиозность давно приобрела некие стойкие черты, и добавить к аргументации – умной или глупой, выдержанной или хамской, научной или мистической – нечего. И найти новые сатирические черты непросто. Настоящая сатира – вещь тонкая, малозависящая от химических реакций.

Юродивые, которых с таким самозабвением топчет наш герой, – не венец веры. Как и просветители – не венец познания. И стоит ли при этом тягаться, кто больше уморил народу?

Растерзание Гипатии Александрийской так же омерзительно, как и массовое гильотинирование аббатов и кюре, как сбрасывание с колоколен русских попов вкупе с надругательством над их дочками, как издевательство над малолетними обитателями монастырских приютов. Быдло – рядится ли оно в христианские одежды или революционные, в рясу или будённовку – остаётся быдлом!

Мракобесие любого рода всегда пошло, ибо изгоняет из своего лексикона сомнение, стремится замарать не только любое проявление высокого, но даже и проявления обычной человечности, максимально принизить их, ибо так проще придать толпе нужный градус ненависти или покорности. Впрочем, мы уже слышали от нашего героя, что духовность воняет.

О том, во что может превратиться примат научного знания, нас давно предупредили и Олдос Хаксли в «Прекрасном новом мире», и Евгений Замятин в «Мы». Воинствующим атеизмом не победить Тертуллиана, ибо атеизм в конечном счёте так же абсурден, как и вера.

«Слава нынче дёшева»

Медийный эпатаж превратился сегодня в способ добывания бабла. Недаром наш герой восхищается Шнуром – вполне успешным бизнесменом на ниве копания в отбросах.

Эпатажники любят вскрывать «нарывы общества», чтобы потом залить рану собственными испражнениями и радостно при этом кричать: «Смотрите, кругом дерьмо!» Прибить мошонку на Красной площади, как Павленский, или вообразить себя собакой и кидаться на людей, как когда-то Кулик в Берлине, – на это всегда был спрос. Как на уродцев. Недаром наш герой сетует: «Слава нынче дёшева».

Сам он, говорят, считается советником гендиректора Первого канала. Так не он ли, кстати, насоветовал, чтобы вохровцы и надзиратели после вахты по охране и перевоспитанию уголовников шутейничали в весёлой когда-то студенческой игре? Оригинально? Да. Но жутко дёшево! Впрочем, на TV ещё и не такое бывало.

Пошлость – неизбежная составляющая обыденности. Однако её уровень напрямую зависит от уровня самоиронии. Когда самооценка зашкаливает – вот она, милая.

Иван Тургенев когда-то написал: «Появление пошлости бывает часто полезно в жизни: оно ослабляет слишком высоко настроенные струны». Так-то оно так. Тут всё дело в длительности и интенсивности звучания. Высоких струн можно ведь скоро вообще не услышать. Особенно на фоне вещания некоторых медийных персонажей.

Где вы, настройщики?