Статьи

Новые вызовы постсоветского этапа: опасность либерального эксперимента

Из сложившейся ситуации к моменту распада Советского Союза логически вытекало три варианта развития северокавказского общества.

Первый из них заключался в завершении оформления северокавказских республик в полноценные национальные буржуазные государства. Однако главным препятствием на пути достраивания буржуазных наций на Северном Кавказе как раз таки и стало объединение в их составе некомплиментарных народов. Также сработали те меры, которые были предприняты ещё советскими элитами как раз для предотвращения этого достраивания.

В итоге процесс создания полноценных политических наций забуксовал, т.к. требовал гомогенизации и социальной унификации т.н. «национальных республик», что грозило не только этноцидом, но и ударом по идентичности многих народов и этносов, входивших в состав «республик», но не вынесенных в «титул», а значит, неминуемо обернулось бы большой кровью.

Второй вариант развития Северного Кавказа был предложен захватившими власть либеральными реформаторами и представлял собой концепт гражданского общества, или гражданской политической нации, который укладывался в общую либеральную модель создания гражданской политической нации на территории всей Российской Федерации.

Следует отметить, что в момент распада Советского Союза все советские республики автоматически превратились в гражданские политические нации. За исключением Российской Федерации, которая именно в своей федеративности номинально сохранила формат полиэтничности, предусматривающей возможность и допущение существования различного рода идентичностей — религиозных, этнических и культурных автономий.

По сути, РФ сохранила в себе модель государства-империи (а не государства-нации) — стратегического единства и разнообразия.

Наблюдая это, либералы 1990-х годов предложили свой выход из советского периода, который заключался в замене социалистического варианта интернационализма (построения новой общности — единого советского народа) либеральным. Это также предусматривало продолжение позитивистского и прогрессистского построения единого общества, но уже не на социалистических, а на либеральных принципах.

В итоге эта задача была сформулирована в концепте гражданской политической нации или «плавильного котла», который должен был унифицировать российское многообразие полиэтничного и мультиконфессионального состава под единый социальный стандарт, по сути, превратив Российскую Федерацию в одно большое государство-нацию.

Данный проект растворения народов, согласно либеральному сценарию, должен был быть реализован и на Кавказе, с тем же самым результатом, что и в первом случае, — большой кровью в борьбе за сохранение идентичности перед угрозой стирания и растворения.

Наконец, существует также третий вариант — восстановление формата традиционного государства, в основе которого лежит стратегическое многообразие идентичностей и которое определяется понятием государство-империя. Это евразийский вариант развития, в котором сами народы, а не политические суррогаты в формате национальных республик становятся субъектами.

По сути, это уход от искусственной буржуазной политизации и наращивания политической субъектности национальных республик.

Этот сценарий представляет собой переход к доминированию идентичности народов, этносов, традиционных общин и автономий, развивающий их культуру, а не нивелирующий и унифицирующий под единый стандарт гражданской политической нации, что предусмотрено как в случае первого сценария — достраивания национальных государств, так и в случае второго — либерального «плавильного котла».

Приведенные три варианта этносоциологической трансформации обрели наиболее яркое проявление именно на Северном Кавказе и стали своего рода позитивистской данностью. Драматизм ситуации заключается в том, что формально российское государство не сделало ставку ни на один из них. По сути, ситуация была пущена на самотёк.

С одной стороны, т.н. «национальные республики» — потенциальные национальные государства — остались составной частью РФ по факту, доставшись в наследство от Советского Союза. Наличие их оставляет запущенным процесс достраивания на их основе полноценных национальных государств со всеми атрибутами суверенитета.

Вопрос о фактическом выделении их из состава РФ в момент окончательного оформления в самостоятельную государственность является лишь делом времени.

С другой стороны, в 90-х либеральными элитами был запущен процесс построения как на Северном Кавказе, так и по всей России общероссийской гражданской политической нации, предусматривающей социальную гражданскую нивелировку и гомогенизацию. В какое-то время федеральный центр остыл к этой идее, однако в последнее время либеральное лобби вновь начало активно педалировать тему построения гражданской политической нации россиян.

В случае если Москва начнёт настаивать на этом сценарии всерьёз, событий, подобных тем, что происходят на Украине, заявившей о создании украинской политической нации после Майдана, или в Грузии, строящей грузинскую политическую нацию, вряд ли удастся избежать. С учётом многообразия России этот процесс будет куда более кровавым.

Третий вариант — сохранения и развития идентичностей — в вялотекущем режиме реализуется по факту, не являясь государственной стратегией, но уравновешивая при этом два первых процесса, которые также происходят одновременно. Восстановление традиционных форм существования народов и этносов — это процесс выздоровления социального организма после долгих экспериментов предыдущих периодов эпохи модерна.

Но и этот процесс в какой-то момент войдёт в противоречие с первыми двумя, ибо каждый из них может быть завершён, только достигнув своей концептуальной полноты — в случае, если мы имеем в виду сохранение стратегического единства российской государственности в её нынешнем виде.

Однако от трёх этносоциологических вариантов развития Северного Кавказа, одновременно и бессистемно протекающих самотёком после распада СССР, следует перейти к моделированию трёх социально-политических проектов развития этого региона.

2.2. Три социально-политических проекта развития Северного Кавказа

В результате анализа протекающих социально-политических процессов на Северном Кавказе как в советский, так и в постсоветский период, а также с учётом сложившейся на текущий момент ситуации оттока русского населения можно сформировать три системных проекта возможного социально-политического развития Северного Кавказа, которые следует кратко представить.

Данные проекты включают в себя итоги исследований, происходивших на протяжении нескольких последних лет, и выводы, сделанные на их основе и описанные выше.

Анализируя полученные факты, а также суммируя изложенные обобщения, попробуем спрогнозировать, как, с учётом русского фактора, являющегося предметом исследования в рамках данного доклада, мог бы развиваться Северный Кавказ в обозримой перспективе.

Как могут развиваться события на Северном Кавказе с русскими, и что необходимо сделать для обеспечения такого развития событий, или же без русских, с учётом сложившейся данности, и тогда каковы могут быть позитивные (или негативные) сценарии развития в этом случае. Рассмотрим возможные и наиболее вероятные сценарии развития ситуации в социально-политической сфере.

Проект первый: Сохранение статус-кво или потеря Северного Кавказа

Первый сценарий — это сценарий сохранения статус-кво, дальнейшее продление той ситуации, какой она является на данный момент. Этот сценарий можно условно обозначить как сценарий потери Северного Кавказа для России. Это, конечно, неприятный вывод, но здесь следует нарочно заострить эту тему для того, чтобы утрированно подчеркнуть суть происходящих процессов.

Нынешняя ситуация, которая сложилась на Северном Кавказе, сформировалась не за последние годы, но имеет своё происхождение ещё в советский период. Политическая, советская, идеологически марксистская элита, которая держала в руках ситуацию в республиках СССР, в целом в стране, создав Советский Союз, формально исходила из марксистской догматики.

Как уже было отмечено выше, суть её сводилась к тому, что социализм, который мы строили в СССР, следует за капиталистическим, буржуазным периодом.

То есть социальная последовательность формаций развития общества, согласно марксистскому подходу, располагалась таким образом: архаичное общество, затем условно «феодальное», которое за ним следует и преодолевает архаичное полностью, отменяет его; затем феодальное общество трансформируется в буржуазное общество — формат буржуазных национальных государств.

И уже за буржуазным обществом, вследствие пролетарских революций, возникает социалистическое общество, которое преодолевает буржуазное общество, которое, в свою очередь, преодолевает феодальное, а то — архаичное общество.

Таким образом, следуя марксистской логике, социалистическое общество — это более высокий уровень развития, отменяющий все предыдущие стадии, преодолевающий их вследствие социально-политического линейного развития любого общества. На этом настаивала марксистская элита, что в Советском Союзе социалистическое общество, как более развитое по сравнению с буржуазной моделью, является данностью, становится свершившимся фактом.

На самом же деле буржуазный период Россия не прошла. В момент осуществления пролетарской революции она находилась в состоянии аграрного общества — некоего переходного состояния от «феодального», по Марксу, но всё ещё частично архаичного. Естественно, что за период с февраля по октябрь 1917 года буржуазный период не реализовался так, как это происходило в Европе, он был «перепрыгнут».

Ленин утвердил декретом, что этот период Россия проскакивает ускоренно, с учётом достраивания буржуазных государств-республик, буквально за два года — с февральской революции 1917 года, потом 1918-го, когда создавались независимые национальные государства, такие как Украина и Белоруссия, и вплоть до образования СССР в 1922-м, — за этот короткий промежуток буржуазный период в России был пройден экстерном.

Теоретически подразумевалось, что на осколках романовской империи были созданы буржуазные национальные государства, т.н. национальные республики, которые потом и вошли в Советский Союз, и уже в Советском Союзе на их основе строилось социалистическое общество, преодолевающее этот самый номинальный буржуазный период. Но что же произошло на практике?

По факту не только буржуазный период не был пройден, но и так называемый «феодальный», если использовать марксистские формулировки, и даже архаический периоды продолжали соприсутствовать в советской социалистической действительности, которая номинально якобы уже шагнула на две ступени вперёд.

Возникшее при этом состояние философ, доктор социологических наук Александр Дугин определяет понятием «археомодерн» — ситуация, когда за модернистским фасадом кроется социально-архаическая структура[21]. Освальд Шпенглер определял это состояние понятием «псевдоморфоз»[22].

Когда советское руководство уже декларировало наличие социалистического общества, но, по сути, ещё не пройден был буржуазный период. В этой ситуации модернизация России, которая требовалась для соответствия социалистическому обществу, также проходила экстерном.

Русское население было более податливо к этим социальным трансформациям, потому и быстрее модернизировалось, принимая «на веру» то, что наше общество — Советская Россия — является индустриально развитым, атомизированное гражданство является базовым социальным типом, а само общество — социально гомогенным, универсальным, однородным и единообразным.

Урбанистическое общество, являющееся нормативным для марксистского, прогрессистского, материалистического подхода, — это городское население, жители индустриальных центров. Ситуация, когда не менее 51% населения страны представляет собой городское население, а 49% представляют собой население сельское, аграрное, и его доля постоянно сокращается, — вот необходимый признак социалистического, индустриально развитого общества.

Эту модель приняло русское большинство, хотя даже русские не вжились в неё, но приняли её по факту. Став некими поверхностными носителями индустриальной модели, русские двинулись на Северный Кавказ именно как строители этой индустриальной социалистической модели северокавказского общества.

Отправив русских на Северный Кавказ в довольно большом количестве — по распределению, по разнарядке, силовым образом, — советская элита осуществляла тем самым ускоренную модернизацию Северного Кавказа путём принудительной индустриализации, через привнесение социально-политической модели, которую и выражали русские на тот момент, сами уже номинально развившиеся ускоренным образом до социалистического уровня.

По сути, Кавказ был индустриализирован ещё более ускоренно, чем вся остальная Россия. Такой темп был взят именно потому, что в значительной степени кавказское общество в представлении советской элиты являлось нарочито «феодальным», в марксистской терминологии, и в значительной степени архаичным.

Но, по сути, эти фактические характеристики упускались из внимания, умалчивались, т.к. считалось, что если социалистическая модель общества присутствует на Северном Кавказе хотя бы в минимальной концентрации, значит, всё остальное преодолено и остатки архаики в итоге сами рассосутся.

В момент распада Советского Союза это директивно-принудительное навязывание социалистических марксистских моделей через урбанизацию и индустриализацию в одночасье исчезло. Центр больше не настаивал на том, что Кавказ является социалистическим, гомогенным, индустриально развитым урбанизированным обществом.

В момент, когда это давление ослабло, кавказское общество начало самовосстанавливаться. Начались процессы социального выздоровления, а именно оно начало, во-первых, принимать те естественные формы, которые ему всегда были свойственны: традиционные формы социального устройства, аграрные способы ведения хозяйства стали возвращаться как данность.

Больше никто не заставлял людей от них отказываться, больше никто их не насиловал утверждениями, что они марксистское, индустриально развитое, прогрессивное социалистическое общество. Этот фактор был снят, и всё начало возвращаться на круги своя, т.е. восстанавливаться.

Религиозный фактор занял подобающее ему место, и этот процесс продолжается по сей день. Без силового навязывания индустриального развития всё начало двигаться к своим естественным формам.

Однако на фоне этого восстановления возникли ещё и отголоски «преодолённых» формаций, в первую очередь националистические тенденции, то есть попытки создать национальные государства на Северном Кавказе по буржуазной модели как бы навёрстывания того периода, который советским проектом был преодолён экстерном.

Начался процесс создания из так называемых республик, которые считались в советский период как бы отмирающим элементом, полноценных буржуазных государств со всеми атрибутами суверенитета.

С жёсткими административными границами, соответствующей титульным этносам политической национальной администрацией, с парламентами, с президентами, конституциями, что особо проявилось в 1990-е годы, и со всеми полноценными атрибутами суверенитета, такими, какими они и должны быть у государства-нации.

Но так как этот период Кавказ в начале двадцатого столетия прошёл за 2-3 года, то национальные государства тогда, по сути, и не были созданы. Реальные буржуазные государства начали создаваться на Кавказе именно в 1990-х.

Так, как это и должно было бы происходить, если бы республики Северного Кавказа полноценно пережили бы этот буржуазный период, который Европа прошла за 2-3 столетия становления буржуазных государств, на обломках империй формируя национальные государства, или государства-нации — Etat-Nation.

Таким образом, этап становления национальных государств начался на Кавказе только после развала Советского Союза. Марксистская же логика, которая говорила о том, что социалистический период следует за буржуазным и обратной дороги быть не может, была полностью попрана. Мы по факту вернулись к буржуазному строю после социалистического. Это был реальный крах марксизма и его догматики в одной отдельно взятой стране.

Две тенденции, которые и сформировали нынешнюю ситуацию, перешедшую в стадию status quo, таким образом можно определить следующим образом: первая — архаизация Северного Кавказа, вторая — создание полноценных национальных государств на базе северокавказских республик. Сегодня эти два процесса происходят параллельно. К чему это ведёт?

К тому, что жители Северного Кавказа сегодня продолжают по инерции находиться на уровне потребления даже не социалистических, с их системой самоограничения и перераспределения, но буржуазных, индустриально развитых государств.

Но при этом производственный сектор постепенно приходит в состояние деиндустриализации и уже не в состоянии обеспечивать тот уровень урбанизации и потребления, который был сформирован на Северном Кавказе в советский период. А это означает, что обеспечить нынешний уровень потребления можно только лишь постоянными финансовыми влияниями.

То есть, иными словами, сам по себе Северный Кавказ в автономном режиме не может обеспечить прежний уровень потребления для своего населения, которое стало в значительной степени городским и урбанистским, с высокими запросами к комфортности, обеспеченности и инфраструктурному развитию.

Что это означает? Что в тот момент, когда финансовые вливания федерального центра будут ослаблены, станут менее масштабными, Северный Кавказ утратит возможность обеспечивать тот уровень потребления, на котором население этого региона привыкло существовать до этого, и это станет весьма заметно. Самый «простой» выход из этой ситуации, лежащий на поверхности, — начать поиски альтернативных источников поддержания прежнего уровня жизни.

В основном такие попытки всегда заканчиваются обращением к Западу как потенциальному источнику поддержания благосостояния на привычном уровне.

Что мы не раз наблюдали в том числе в отношении республик Закавказья, в целом постсоветского пространства, когда в момент распада Советского Союза и потери централизованного финансирования со стороны России бывшие советские республики обратились на Запад, в структуры Евросоюза, сложившегося на тот момент, НАТО, Соединённых Штатов Америки и т.д., ожидая в первую очередь финансовой поддержки.

Ни одно из этих обращений не закончилось удовлетворением ожиданий, зато во всех случаях произошла смена геополитической ориентации с пророссийской на атлантистскую, прозападную.

То же самое, с большой долей вероятности, может начать происходить на Северном Кавказе в тот момент, когда ослабнет уровень финансирования со стороны федерального центра. Отсюда следует, что сохранение текущей ситуации и разворачивающихся тенденций на том же уровне, что сейчас, приведёт в конечном итоге, при снижении уровня ассигнований в отношении Северного Кавказа, к потере Северного Кавказа для России.

Сначала начнётся недовольство падением привычного уровня жизни со всеми вытекающими последствиями, а затем, что уже закономерно, взгляды местных элит начнут обращаться за пределы России, с постепенной переориентацией и трансформацией северокавказского общества на атлантистские пути развития.

Это первый сценарий, и он самый пагубный, потому что в момент отложения Северного Кавказа от России может начаться неконтролируемый процесс распада, как России, так и дробление Северного Кавказа в целом. Ибо это создаст прецедент выхода национальных республик из состава России.

Соответственно, за этим последует отделение Башкирии, Татарстана, Калмыкии, Якутии и так далее, по списку — других национальных республик, которые всё ещё существуют, как наследие советского периода, как то, что должно было быть преодолено, но тем не менее не было устранено как явление, а, наоборот, развернулось во всей полноте в 1990-х годах в качестве потенциальных национальных государств.

Всё это будет сопровождаться процессом распада существующих национальных республик Северного Кавказа, процессом дробления и трайболизации.

Первый сценарий, таким образом, — это сохранение статус-кво, то есть сохранение нынешнего уровня потребления при наличии финансовых вливаний из федерального центра, за счёт которых его только и можно поддерживать.

Как только этот поток вливаний ослабнет и у России начнутся какие-то финансовые трудности, допустим, цена на нефть упадёт или вторая волна кризиса докатится до России, истощив этот поток, всё это создаст диссонанс между нынешним уровнем потребления и отсутствием финансовых возможностей обеспечения этого потребления.

А это незамедлительно всколыхнёт центробежные проявления, при задействовании нашими геополитическими оппонентами, таких инструментов дестабилизации, как исламизм, являющийся геополитическим инструментарием Запада, и подстегнёт попытки создания суверенных национальных государств на базе нынешних республик.

Но, самое главное, сменится ориентация Северного Кавказа, устремившегося на Запад, в его структуры — вожделенный для всех «несостоявшихся государств» Евросоюз, который сам, глядишь, вот-вот развалится, в НАТО, с ориентацией на США, в целом на западный мир, или, может быть, на Турцию. Всё это первый сценарий — сохранение статус-кво или потеря Кавказа, что произойдёт рано или поздно, если всё останется так, как есть.

Проект второй. Реиндустриализация: инвестиции вместе с русскими

Второй сценарий — это сценарий реиндустриализации. Его реализация требует волевого решения со стороны федерального центра и общего мобилизационного подхода. Что он собой представляет?

Это восстановление индустриального потенциала Северного Кавказа волевым путём, то есть восстановление всего того наследия, которое Северный Кавказ получил от советского периода, с одновременным созданием новых промышленных и индустриальных объектов.

Этот же процесс подразумевает гомогенизацию северокавказского населения, создание полноценного гражданского общества, окончательный демонтаж архаичных моделей, разрушение клановости, которая сегодня присутствует во всей полноте на Северном Кавказе.

И в конечном итоге приведение Северного Кавказа в то состояние, в котором находятся многие регионы Центральной части России. Хотя и они не соответствуют своему номиналу: декларируется, что Россия пережила либеральный период развития, такой уже интернациональный, как и коммунистическая модель, который следует за социалистическим периодом, но с обратным знаком. Однако при этом ничего подобного в России не произошло.

В центральных регионах, особенно в социальном плане, так же, как и на Кавказе, наблюдается ситуация археомодерна — значительное присутствие архаичных элементов при внешнем модернистском фасаде[23].

Таким образом, в случае реализации проекта реиндустриализации необходимо привести Северный Кавказ в состояние остальных российских регионов, которые при этом соответствуют заявленному нормативу либеральной «гражданской политической нации» лишь номинально. При этом, учитывая реальное наличие клановости как решающего фактора, в нынешнем состоянии Северный Кавказ представляет собой для федеральных инвестиций некую «чёрную дыру».

Зачастую эти деньги возвращаются обратно, в Москву. На них покупаются квартиры в новостройках, туда переезжают «новые кавказцы», но никакой индустриализации на Кавказе не происходит. То есть эти деньги для Северного Кавказа в его нынешнем состоянии не впрок. Иными словами, деньги, прямым образом отправленные на Северный Кавказ, не будут обращены на индустриализацию.

На них не будут построены промышленные предприятия, заводы и фабрики. Если просто взять за основу актуальную ситуацию такой, как она есть, — эти деньги будут освоены другим образом, вследствие чего промышленные предприятия и другие объекты урбанистического развития не появятся.

Для разрешения этой ситуации для реальной реиндустриализации Северного Кавказа необходимо применить следующую формулу: инвестиции вместе с русскими.

В этом случае инвестиции заводятся на Северный Кавказ для строительства предприятий и других объектов индустриального и технологического развития, но одновременно вместе с ними на Северный Кавказ перемещаются соответствующие специалисты — инженеры, технологи, экономисты и ответственные сотрудники — организационные комиссары, — лично отвечающие за целевое освоение этих средств.

То есть носители некоего государственнического подхода — не локального, не местного, не кланового, а стратегического.

Таким образом, строительство необходимых предприятий и объектов, как и весь процесс реиндустриализации, будет контролироваться из федерального центра через институт ответственных представителей-комиссаров. Квалифицированные, технологически подготовленные специалисты будут взяты из регионов Центральной России, из среды русского стратегического большинства.

В таком формате это будет реальная, по сути ещё одна попытка осуществить тот процесс индустриализации, который осуществлялся в советский период, но уже на новом этапе, без социалистической идеологии, без довлеющей константы марксизма, как модели, которая преодолела предыдущие стадии развития.

Иными словами, второй сценарий — это интенсивная реиндустриализация в мобилизационном режиме, с опять-таки неким политическим, волевым возвращением русских на Северный Кавказ.

В этом случае необходима не только финансовая поддержка, обеспечивающая процесс этой реиндустриализации, не только новые вливания для воссоздания индустриальной базы, необходимой для поддержания уровня потребления, который сложился на сегодняшнем Северном Кавказе, но и серьёзный кадровый скачок, связанный с новой «русской волной» на Северный Кавказ. Всё это возможно реализовать только по формуле «инвестиции вместе с русскими».

Проект третий. Естественная деиндустриализация: традиция и идентичность

Третий проект можно условно назвать традиционалистским. Связан он, в отличие от второго проекта, напротив, с отказом от попытки ещё одной волны реиндустриализации Северного Кавказа. Но и оставлять ситуацию так, как она есть сейчас, то есть в состоянии сохранения статус-кво, также не продуктивно, что было установлено выше.

Обращение к традиционалистскому проекту, который ещё можно определить понятием евразийский федерализм, связано с тем, что на Северном Кавказе, напротив, начинается процесс восстановления традиции во всей её полноте. Этому способствует и то, что традиционные формы существования для северокавказских этносов являются естественными и гармоничными.

Здесь следует обратить внимание на то, что в целом процесс десекуляризации происходит сегодня во всём мире. В терминах Питера Бергера — западного философа — это ситуация, когда народы мира (а сегодня это всё большая часть человечества) обращаются к традиции, к религии, к вере, восстанавливая институты веры и традиции.

Тяжелее всего это происходит в Европе, где общество уже почти полностью атомизировано[24], где оно оторвано от корней и разложено, а от идентичности остались только воспоминания. В этих условиях, когда в Европе возникает ситуация кризиса, какой она является сейчас, в данный момент, — в европейских государствах человек оказывается в состоянии обездоленности.

Он один, он атомизирован, ему не к кому обратиться, ему не на что опереться, у него нет не то что кровнородственного клана, который бы его поддержал, или общины, которая бы за него вступилась в трудной ситуации, у него даже зачастую нет семьи. А с легализацией однополых браков такое явление, как традиционная семья, в Европе в принципе движется к прекращению своего существования. Семья отмирает как социальное явление, как социальный институт.

Казалось бы, кровнородственный клан, с одной стороны, и однополые семьи, не способные к воспроизводству, с другой — это некие крайности. Однако процесс социальной модернизации, часть пути которой прошли не только светская секулярная Россия, но и Северный Кавказ, это неизбежный итог, который мы наблюдаем в нынешней Европе.

Можно находиться в начале этого пути, можно в середине, но финиш всегда один — и Европа его практически достигла — бесполое общество бессмысленных биологических индивидуумов, не способных к воспроизводству и самосохранению.

Нынешний, пока ещё не дошедший до критической, финальной точки, но критически приблизившийся к ней, одинокий, брошенный, обездоленный европейский человек понимает свою безысходность в ситуации кризиса и от этой безысходности… начинает обращаться к фундаменту, к корням, к изначальным основам существования человека, то есть к традиции, к религии и к восстановлению своей этнической принадлежности.

Ко всему тому, что практически во всей полноте сохранилось на российском Северном Кавказе.

Именно процесс новой этнизации очень активно развивается сегодня в Европе, которая, казалось бы, согласно прогрессистскому подходу, преодолела все эти этапы уже давно. Нынешнее глобальное либеральное общество имеет в качестве меры всех вещей то, к чему и стремилось, — атомизированный индивидуум.

Какой этнос? Это то, чего на Западе давно не существует, как не существует и народов, и даже… практически уже не существует и политических наций — искусственной формы политической самоорганизации дискретных масс. Но тем не менее процессы выделения из нынешнего Европейского союза целых анклавов, сформированных на этнической основе, стали данностью.

Начинается процесс выяснения — какие этнические группы из каких государств выделяются сегодня, на наших глазах, в рамках нынешнего Евросоюза под воздействием кризиса.