Новости

Юрию Кузнецову - 80!

Кузнецов был родом из грубой, неприкрашенной мужской жизни - военной, блатной, ментовской, проходческой, которую не слишком жаловали на советском экране именно в силу её угловатости, хмурости и заусенистости. 

Это, вероятно, и было трудноуловимой сутью питерской школы кино: будничная, непарадная жизнь окраин самого пышного, придуманного, искусственно сочинённого города империи. 

Сначала эта проза просачивалась на экран через «Лендок» - местную студию документалистики с пасмурными зимними съёмками трамвайных депо и метростроевских вечеринок, а к началу 80‑х, когда подразмыло дряхлую дамбу, хлынула потоком задолго до всех перестроек. 

И совершенно как свой вписался в неё неловкий, неустроенный, опасный дядя с напряжённым взглядом и родинкой на правой скуле, умеющий расслабиться и посмеяться-пошутить только в шахте, кают-компании да на ментовской летучке. 

Людей уголовного розыска, ошибочно именуемых у нас следователями, - в немарких костюмах без галстуков и с бросаемыми вскользь вопросиками - переиграл он бессчётно: сам был из семьи провинциального опера и на домашних посиделках перевидал отцовских коллег и товарищей в избытке. 

«Здорово, ребята, вы здешние? А я из милиции», - с той же неколебимой простотой говорил жуликам в «Ко мне, Мухтар!» дядя Юра Никулин. И собака рядом порыкивала для убедительности.

Именно таких, знающих речь и повадку, угрюмых и зло стеснительных, Питер обильно рекрутировал из дальней, настоящей России, чтоб сделать их затем лицом города: Балабанова, Шевчука, Трегубовича, Мельникова и Кузнецова.

А лицом он был натуральный москвич Александр Николаевич Островский - только не с парадного портрета в атласном халате, а с фотографий, где виден его чалдонский прищур; это ещё Москвина заметила, которая по Островскому диссер защитила и на нём собаку съела. 

Москва при нём была вторым, нестоличным, а потому более вольным на непричёсанную реальность городом - её, купеческую, алчную, завидущую, он и притащил на сцену, став главным дочеховским драматургом империи. А уж Питер, отодвинутый Советами на вторую позицию, перенял этот злой кураж отставленного фаворита.

Впервые Кузнецов явился народу уже сорокалетним в «Торпедоносцах» - одном из последних шедевров о Великой войне. Комполка Фоменко, вождь ухарей и балаболов авиации флота, вёл армаду на вражеский конвой под огонь корабельных зениток и погибал, направив горящую машину в бочину немецкого транспорта. 

Семён Аранович был вторым у Германа, выбрал для дебюта их с Кармалитой сценарий и притащил в картину всю ватагу с полузакрытого «Лапшина»:

Болтнева, Жаркова, Филиппенко и Кузнецова, носившего там свитер под гимнастёрку, говорившего, что любит марши, потому что в них молодость нашей страны, и певшего как в последний бой летит стальная эскадрилья.

Был всегда один и всегда разный: зная ограниченные ресурсы своей крайне характерной физиономии, резко менял походку. Весомо косолапил в утеплённом комбинезоне в «Торпедоносцах». Торопился вприпрыжечку бывалым уркой в «Колье Шарлотты».

Твёрдо, на пятку, шагал к новому месту службы в «Коменданте Пушкине» - по теневому, как сам, питерскому классику Борису Лавренёву.

Не шёл, не шагал, а как-то неуловимо двигался в «Противостоянии» - опять у Арановича, опять с Болтневым и Филиппенко, опять в роли начальника провинциального угро с простой фамилией Жуков.

Фамилии у него все были простые, как своя, и вечно с буквой «у»: Зубов, Жуков, Куркин, Баулин, Кузьмин. И Пушкин.

И женщины как-то при нём не заводились - вроде и маячили иногда, даже и с разговорами, но не отсвечивали. Был он из мужской среды и только в ней иногда приоткрывался, а так всё больше плечами и бровями пожимал. И смотрел ну очень внимательно.

Перестройка предала его твёрдых-надёжных адову огню, и в «Холодном лете пятьдесят третьего», занадобились гады и гадики - Кузнецов помялся, улыбнулся нехорошо (мол, сами хотели) и выдал гада такого, что передёрнуло.

Поселковый лабазник строил себе жизнь: не воевал, не привлекался, в глуши пересиживал ревизию торга. Ссыльных гноил, под силу стелился и на всех копил матерьяльчик.

«Всю мою жизнь из-за таких, как ты!» - орал на него герой, зная: такие всегда будут при своём интересе, всегда выплывут.

С годами, переиграв несчётно капитанов Тушиных и поручиков Кувшинниковых, артист окончательно ушёл в Максим Максимычи.

Ролями неприкаянных, почти всегда несемейных, но твёрдых в своей положительности мужичков он был выведен на подлинно околоземную орбиту уже новым поколением ленфильмовцев: Месхиевым («Над тёмной водой»), Балабановым («Брат»), Рогожкиным («Улицы разбитых фонарей»). 

Сергей в «Над тёмной водой» терялся в тени своего блестящего друга и безнадёжно любил его терпеливицу-супругу - до жути, до воображаемого выстрела в него и реального - в себя.

Немец Гофман в «Брате» выхаживал Брата и печаловался его грехам: «Город забирает силу. Вот и ты пропал». 

Начальник РУВД Мухомор как мог крышевал свою шайку безбашенных правдолюбцев, зная их методы сыска и возмездия и всячески делая вид, что ни сном ни духом (в «Улицах…» же сорвал и звёздную льготу свойской нации - право сниматься под собственным именем-отчеством: полковника Петренко, известного стране как Мухомор, звали в миру Юрием Александровичем; такой чести удостаивались до него только Алейников, Калягин, Сухоруков и Виторган - да-да, тот самый Эммануил Гедеонович из «Дня радио»).

И все его герои новой масти отвечали на вопрос, зачем живут. Уже это становилось важным - как всегда на перепутье.

Артист Кузнецов живёт, чтоб показать людям людей. Мало кому удавалось прежде с равной убедительностью играть мужиков, мерзавцев и мучеников.

Янковскому, может быть. Борисову. Николсону, конечно.

Словом, нехилая у Юрия Алексаныча компания.

Денис Горелов