Авторизация


На главнуюКарта сайтаДобавить в избранноеОбратная связьФотоВидеоАрхив  
Сцена из оперы«Пиковая дама» Государственного академического Большого театра России. Елена Образцова - графиня
Источник: Яндекс картинки
14:44 / 22.05.2015

Чайковский П.И. Опера «Пиковая дама»
Опера «Пиковая дама» — одно из величайших произведений мирового реалистического искусства. Эта музыкальная трагедия потрясает психологической правдивостью воспроизведения мыслей и чувств героев, их надежд, страданий и гибели, яркостью картин эпохи, напряженностью музыкально-драматического развития

Опера в трех действиях Петра Ильича Чайковского на либретто Модеста Ильича Чайковского по одноименной повести А.С. Пушкина. Время действия: конец XVIII века, но не позднее 1796 года. Место действия: Петербург. Первое исполнение: Санкт-Петербург, Мариинский театр, 7 (19) декабря 1890 года. Время действия: конец XVIII века, но не позднее 1796 года. Место действия: Петербург. Первое исполнение: Санкт-Петербург, Мариинский театр, 7 (19) декабря 1890 года.

Поразительно, но, прежде чем П.И. Чайковский создал свой трагический оперный шедевр, пушкинская «Пиковая дама» вдохновила Франца Зуппе на сочинение... оперетты (1864); а еще раньше — в 1850 году — одноименную оперу написал французский композитор Жак Франсуа Фроманталь Галеви (впрочем, от Пушкина мало что здесь осталось: либретто написал Скриб, воспользовавшись для этого переводом «Пиковой дамы» на французский язык, сделанным в 1843 году Проспером Мериме; в этой опере имя героя изменено, старуха-графиня превращена в молодую польскую принцессу и так далее). Это, конечно, курьезные обстоятельства, узнать о которых можно лишь из музыкальных энциклопедий — художественной ценности эти произведения не представляют.

Сюжет «Пиковой дамы», предложенный композитору его братом, Модестом Ильичом, не сразу заинтересовал Чайковского (как в свое время и сюжет «Евгения Онегина»), но, когда он все же овладел его воображением, Чайковский стал работать над оперой «с самозабвением и наслаждением» (как и над «Евгением Онегиным»), и опера (в клавире) была написана в поразительно короткий срок — за 44 дня. В письме к Н.Ф. фон Мекк П.И. Чайковский рассказывает, о том, как пришел к мысли писать оперу на этот сюжет: «Случилось это таким образом: брат мой Модест три года тому назад приступил к сочинению либретто на сюжет «Пиковой дамы» по просьбе некоего Кленовского, но сей последний от сочинения музыки в конце концов отказался, почему-то не сладив со своей задачей. Между тем директор театров Всеволожский увлекся мыслью, чтобы я написал на этот самый сюжет оперу и притом непременно к будущему сезону. Он высказал мне это желание, и так как это совпало с моим решением бежать из России в январе и заняться сочинением, то я согласился... мне очень хочется работать, и если удастся хорошо устроиться где-нибудь в уютном уголке за границей — мне кажется, что я свою задачу осилю и к маю представлю в дирекцию клавираусцуг, а летом буду инструментовать его».

Чайковский уехал во Флоренцию и начал работать над «Пиковой дамой» 19 января 1890 года. Сохранившиеся эскизные наброски дают представление о том, как и в какой последовательности протекала работа: на сей раз композитор писал почти «подряд» (в отличие от «Евгения Онегина», сочинение которого началось со сцены письма Татьяны). Интенсивность этого труда поражает: с 19 по 28 января сочиняется первая картина, с 29 января по 4 февраля — вторая картина, с 5 по 11 февраля — четвертая картина, с 11 по 19 февраля — третья картина и т.д.

Либретто оперы в очень большой степени отличается от оригинала. Произведение Пушкина — прозаическое, либретто — стихотворное, причем со стихами не только либреттиста и самого композитора, но также Державина, Жуковского, Батюшкова.

Лиза у Пушкина — бедная воспитанница богатой старухи-графини; у Чайковского она — ее внучка, «чтобы, — как объясняет либреттист, — сделать любовь к ней Германа более естественной»; не ясно, однако, почему его любовь была бы менее «естественной» к бедной девушке. К тому же возникает никак не проясненный вопрос о ее родителях — кто, где они, что с ними.

Германн (sic!) у Пушкина — из немцев, потому именно таково написание его фамилии, у Чайковского о его немецком происхождении ничего не известно, и в опере «Герман» (с одним «н») воспринимается просто как имя. Князь Елецкий, фигурирующий в опере, у Пушкина отсутствует.

Граф Томский, родство которого с графиней в опере никак не отмечено, и где он выведен посторонним лицом (просто знакомым Германа, как и другие игроки), у Пушкина является ее внуком; этим, по-видимому, объясняется его знание семейной тайны.

Действие драмы Пушкина происходит в эпоху Александра I, тогда как опера переносит нас — это была идея директора императорских театров И.А. Всеволожского — в екатерининскую эпоху. Финалы драмы у Пушкина и Чайковского также различны: у Пушкина Германн, хотя и сходит с ума («Он сидит в Обуховской больнице в 17-м нумере»), все же не умирает, а Лиза, более того, сравнительно благополучно выходит замуж; у Чайковского — оба героя погибают. Можно привести еще множество примеров отличий — как внешних, так и внутренних — в трактовке событий и персонажей Пушкиным и Чайковским.

Действующие лица:

Герман (тенор)
Граф Томский (баритон)
Князь Елецкий (баритон)
Чекалинский (тенор)
Сурин (тенор)
Чаплицкий (бас)
Нарумов (бас)
Распорядитель (тенор)
Графиня (меццо-сопрано)
Лиза (сопрано)
Полина (контральто)
Гувернантка (меццо-сопрано)
Маша (сопрано)
Мальчик-командир (без пения)

Действующие лица в интермедии:
Прилепа (сопрано)
Миловзор (Полина) (контральто)
Златогор (граф Томский) (баритон)
Нянюшки, гувернантки, кормилицы, гуляющие, гости, дети, игроки, и прочие

Содержание:

Интродукция

Опера начинается оркестровой интродукцией, построенной на трех контрастных музыкальных образах. Первая тема — тема рассказа Томского (из его баллады) о старой графине. Вторая тема обрисовывает саму графиню, и третья — страстно-лирическая (образ любви Германа к Лизе).

Действие первое

Картина первая. Солнечный весенний день в Петербурге. Летний сад заполнен гуляющими. Сурин и Чекалинский, известные в столице игроки в карты, обсуждают странную перемену в поведении и характере одного из своих знакомых – Германа. Он стал угрюм, молчалив, ночи напролет проводит у карточного стола, но в игру не вступает. Графу Томскому, который тоже удивлен мрачным настроением своего приятеля, Герман признается – он влюблен! Влюблен в девушку из знатной и богатой семьи, и ему, бедному офицеру, она «принадлежать не может».

Тем временем князь Елецкий принимает поздравления: с сегодняшнего дня он – счастливый жених. Его радость вызывает у Германа невольную досаду. В саду появляется старая графиня в сопровождении Лизы. Елецкий обращается к Лизе, своей невесте, со словами восхищения. А Герман узнает в ней ту, которую он любит и, как он теперь понимает, любит безнадежно.

Томский рассказывает приятелям анекдот о графине, которую молва нарекла Пиковой дамой. В молодости красавица графиня страстно любила карточную игру, и однажды, при крупном проигрыше, ей назвали три карты. Поставив на них, она выиграла три раза кряду. Тайну эту графиня открыла уже двоим, а от третьего – ей предсказана смерть. На Германа рассказ Томского произвел глубокое впечатление. Однако более всего ему не дает покоя мысль о счастливом сопернике. Начинающаяся гроза лишь обостряет его чувства: «Мне буря не страшна! Во мне самом все страсти проснулись с такой убийственною силой, что этот гром – ничто в сравненье... Она моею будет, иль умру!»

Картина вторая. Вечером, в день помолвки Лизы, в ее комнате собрались подруги. Печаль и грусть Лизы не могут рассеять ни ее любимый романс, исполненный Полиной, ни веселая плясовая. Оставшись одна, Лиза наконец осмеливается признаться себе самой, в чем причина ее смятения: ее с неодолимой силой влечет к Герману: «Вся моя душа во власти его!»

Внезапное появление Германа ошеломляет Лизу. Герман просит выслушать его. Понимая, что на счастье надежды больше нет, он решил проститься и уйти навсегда, умереть.
Его страстное и нежное признание в любви пробуждает в душе Лизы ответный порыв. Но раздается стук в дверь. Герман едва успевает спрятаться, как появляется встревоженная громкими голосами графиня. Лизе удается успокоить ее и увести.

Герману, находящемуся еще под впечатлением объяснения с Лизой, появление Графини кажется ужасным: «Могильным холодом повеяло вокруг! О, страшный призрак, смерть! Я не хочу тебя!» Жажда жизни, любви вновь охватывает Германа, он молит Лизу о сострадании, и она не в силах более противиться своему чувству.

Действие второе

Картина третья. Бал во дворце петербургского сановника. Князь Елецкий, страдая от холодности Лизы, стремится убедить ее в глубине, силе и неизменности своего чувства. Однако Лиза не может более обманывать себя, она любит Германа и отказывает князю.

Германа мучает неотвязная мысль о трех картах. Ему кажется, узнай он тайну – и все преграды к счастью с Лизой будут сметены.
После представления пасторали «Искренность пастушки» Лизе удается увидеться с Германом и сказать: теперь она свободна. Она любит и ждет его. Лиза отдает Герману ключ от потайной двери, через которую он может попасть в спальню графини, а оттуда – в комнату Лизы.

Герман потрясен: «Теперь не я, сама судьба так хочет, и я буду знать три карты!»

Картина четвертая. Спальня графини. Появляется Герман. Он не в состоянии отвести глаз от портрета молодой графини: «Какой-то тайной силой с тобой я связан роком. Мне ль от тебя, тебе ли от меня, но чувствую, что одному из нас погибнуть от другого».

Слышатся шаги, и Герман прячется. Приживалки вводят усталую, раздраженную графиню и оставляют ее в одиночестве. Бал, которым она недовольна, пробудил в ней воспоминания о далекой молодости, о днях, когда она блистала на балах в Версале… Герман решается наконец обратиться к графине. Он просит открыть тайну трех карт, умоляет подарить ему счастье, жизнь. Испуганная графиня не в состоянии вымолвить ни слова… Теряя самообладание, Герман угрожает ей пистолетом, но вдруг обнаруживает, что графиня мертва. Рассудок его не выдерживает.

Действие третье

Картина пятая. Герман в казарме читает письмо Лизы: она не верит, что он хотел смерти графини, и будет ждать его на набережной до полуночи. Любовь к Лизе, сострадание к ней лишь на мгновение способны отвлечь Германа от воспоминания о мертвой старухе. Перед ним возникает призрак старой графини. «Я пришла к тебе против воли. Но мне велено исполнить твою просьбу. Спаси Лизу, женись на ней, и три карты выиграют кряду. Запомни: тройка, семерка, туз!…»

Картина шестая. Набережная Зимней канавки. Лиза ждет Германа. Часы бьют полночь, но его все нет. Лиза в отчаянии.
Наконец появляется Герман. Вслед за Лизой он повторяет нежные и ласковые слова любви… Но – прерывает он ее – старая графиня все-таки назвала три карты. Теперь надо спешить в игорный дом: «Там груды золота лежат, и мне – мне одному они принадлежат». Лиза не в силах удержать Германа. Ее жизнь отныне лишена смысла.

Картина седьмая. Веселятся завсегдатаи игорного дома. Томский удивлен, увидев Елецкого: прежде князь здесь не бывал. Елецкий объясняет причину своего появления в игорном доме: он ждет Германа, чтоб отомстить.
Появившийся Герман привлекает всеобщее внимание: впервые он вступает в игру. Две карты, на которые он ставит, – тройка и семерка, выигрывают. Его везение вызывает вначале удивление, а затем страх. Более никто не хочет с ним играть. Елецкий принимает вызов. Герман ставит весь свой выигрыш на третью карту. Но вместо туза в его руке – дама пик.

Потрясенному Герману кажется, что он видит графиню, она ждет его смерти. Герман умирает, и последние его мысли о Лизе.

Музыка

Опера «Пиковая дама» — одно из величайших произведений мирового реалистического искусства. Эта музыкальная трагедия потрясает психологической правдивостью воспроизведения мыслей и чувств героев, их надежд, страданий и гибели, яркостью картин эпохи, напряженностью музыкально-драматического развития. Характерные черты стиля Чайковского получили здесь свое наиболее полное и совершенное выражение.

В основе оркестрового вступления три контрастных музыкальных образа: повествовательный, связанный с балладой Томского, зловещий, рисующий образ старой Графини, и страстно-лирический, характеризующий любовь Германа к Лизе.

Первый акт открывается светлой бытовой сценой. Хоры нянюшек, гувернанток, задорный марш мальчиков выпукло оттеняют драматизм последующих событий. В ариозо Германа «Я имени ее не знаю», то элегически-нежном, то порывисто-взволнованном, запечатлены чистота и сила его чувства.

Дуэт Германа и Елецкого сталкивает резко контрастные состояния героев: страстные жалобы Германа «Несчастный день, тебя я проклинаю» переплетается со спокойной, размеренной речью князя «Счастливый день, тебя благословляю». Центральный эпизод картины — квинтет «Мне страшно!» — передает мрачные предчувствия участников. В балладе Томского зловеще звучит припев о трех таинственных картах. Бурной сценой грозы, на фоне которой звучит клятва Германа, завершается первая картина.

Вторая картина распадается на две половины — бытовую и любовно-лирическую. Идиллический дуэт Полины и Лизы «Уж вечер» овеян светлой грустью. Мрачно и обреченно звучит романс Полины «Подруги милые». Контрастом ему служит живая плясовая песня «Ну-ка, светик-Машенька».

Вторую половину картины открывает ариозо Лизы «Откуда эти слезы» — проникновенный монолог, полный глубокого чувства. Тоска Лизы сменяется восторженным признанием «О, слушай, ночь». Нежно печальное и страстное ариозо Германа «Прости, небесное созданье» прерывается появлением Графини: музыка приобретает трагический оттенок; возникают острые, нервные ритмы, зловещие оркестровые краски. Вторая картина завершается утверждением светлой темы любви.

В третьей картине (второй акт) фоном развивающейся драмы становятся сцены столичного быта. Начальный хор в духе приветственных кантат екатерининской эпохи — своеобразная заставка картины. Ария князя Елецкого «Я вас люблю» обрисовывает его благородство и сдержанность. Пастораль «Искренность пастушки» — стилизация музыки XVIII века; изящные, грациозные песни и танцы обрамляют идиллический любовный дуэт Прилепы и Миловзора.

В финале в момент встречи Лизы и Германа в оркестре звучит искаженная мелодия любви: в сознании Германа наступил перелом, отныне им руководит не любовь, а неотвязная мысль о трех картах. Четвертая картина, центральная в опере, насыщена тревогой и драматизмом. Она начинается оркестровым вступлением, в котором угадываются интонации любовных признаний Германа.

Хор приживалок («Благодетельница наша») и песенка Графини (мелодия из оперы Гретри «Ричард Львиное Сердце») сменяются музыкой зловеще затаенного характера. Ей контрастирует проникнутое страстным чувством ариозо Германа «Если когда-нибудь знали вы чувство любви».

В начале пятой картины (третий акт) на фоне заупокойного пения и завывания бури возникает возбужденный монолог Германа «Все те же думы, все тот же страшный сон». Музыка, сопровождающая появление призрака Графини, завораживает мертвенной неподвижностью.

Оркестровое вступление шестой картины окрашено в мрачные тона обреченности. Широкая, свободно льющаяся мелодия арии Лизы «Ах, истомилась, устала я» близка русским протяжным песням; вторая часть арии «Так это правда, со злодеем» полна отчаяния и гнева. Лирический дуэт Германа и Лизы «О да, миновали страданья» — единственный светлый эпизод картины. Он сменяется замечательной по психологической глубине сценой бреда Германа о золоте. О крушении надежд говорит возвращение музыки вступления, звучащей грозно и неумолимо.

Седьмая картина начинается бытовыми эпизодами: застольной песней гостей, легкомысленной песней Томского «Если б милые девицы» (на слова Г. Р. Державина). С появлением Германа музыка становится нервно-возбужденной. Тревожно-настороженный септет «Здесь что-нибудь не так» передает волнение, охватившее игроков. Упоение победой и жестокая радость слышатся в арии Германа «Что наша жизнь? Игра!». В предсмертную минуту его мысли вновь обращены к Лизе, — в оркестре возникает трепетно-нежный образ любви.

После более чем десятилетнего периода сложных, нередко противоречивых исканий, на пути которых были и яркие интересные находки и досадные просчеты, Чайковский приходит к величайшему из своих достижений в оперном творчестве, создавая «Пиковую даму», по силе и глубине выражения не уступающую таким его симфоническим шедеврам, как «Манфред», Пятая и Шестая симфонии.

Ни над одной из своих опер, исключая «Евгения Онегина», он не работал с такой горячей увлеченностью, доходившей, по собственному признанию композитора, до «самозабвения». Чайковский был так глубоко захвачен всей атмосферой действия и образами действующих лиц «Пиковой дамы», что воспринимал их как реальных живых людей. Окончив эскизную запись оперы с лихорадочной быстротой (Вся работа была выполнена за 44 дня — с 19 января по 3 марта 1890 года.

Оркестровка завершена в июне того же года.), он писал своему брату Модесту Ильичу, автору либретто: «...когда дошел до смерти Германа и заключительного хора, мне до того стало жаль Германа, что я вдруг начал сильно плакать <...> Оказывается, что Герман не был для меня только предлогом писать ту или другую музыку, а все время живым человеком...». В другом письме к тому же адресату Чайковский признается: «Я испытываю в иных местах, например, в четвертой картине, которую аранжировал сегодня, такой страх, ужас и потрясение, что не может быть, чтобы и слушатель не испытывал хоть часть этого».

Написанная по одноименной повести Пушкина, «Пиковая дама» Чайковского во многом отступает от литературного источника: изменены некоторые сюжетные ходы, иное освещение получили характеры и поступки действующих лиц. У Пушкина Герман — человек одной страсти, прямолинейный, расчетливый и жесткий, готовый ради достижения своей цели поставить на карту и свою и чужие жизни. У Чайковского он внутренно надломлен, находится во власти противоречивых чувств и влечений, трагическая непримиримость которых приводит его к неизбежной гибели.

Коренному переосмыслению был подвергнут образ Лизы: заурядная бесцветная пушкинская Лизавета Ивановна стала сильной и страстной натурой, беззаветно преданной своему чувству, продолжив галерею чистых поэтически возвышенных женских образов в операх Чайковского от «Опричника» до «Чародейки».

По желанию директора императорских театров И.А. Всеволожского действие оперы было перенесено из 30-х годов XIX века во вторую половину XVIII столетия, что дало повод для включения в нее картины пышного бала во дворце екатерининского вельможи со стилизованной в духе «галантного века» интермедией, но не оказало влияния на общий колорит действия и характеры главных его участников. По богатству и сложности своего душевного мира, остроте и интенсивности переживания это современники композитора, во многом родственные героям психологических романов Толстого и Достоевского.

Композиционно-драматургический и интонационный анализ «Пиковой дамы» дан в ряде работ, посвященных творчеству Чайковского в целом или отдельным его видам. Поэтому мы остановимся только на некоторых важнейших, наиболее характерных ее особенностях. «Пиковая дама» — самая симфоничная из опер Чайковского: основу ее драматургической композиции составляет последовательное сквозное развитие и взаимосплетение трех постоянных тем, являющихся носителями главных движущих сил действия.

Семантический аспект этих тем аналогичен соотношению трех основных тематических разделов Четвертой и Пятой симфоний. Первую из них, сухую и жесткую тему Графини, в основе которой лежит краткий мотив из трех звуков, легко поддающийся разнообразным изменениям, можно сопоставить по значению с темами рока в симфонических произведениях композитора. В ходе развития этот мотив подвергается ритмическому сжатию и расширению, изменяется его интервальный состав и ладовая окраска, но при всех этих трансформациях сохраняется составляющий главную его характеристику грозный «стучащий» ритм.

Пользуясь словами Чайковского, произнесенными в другой связи, можно сказать, что это «зерно», «безусловно главная мысль» всего произведения. Тема эта служит не столько индивидуальной характеристикой образа, сколько воплощением таинственного, неумолимо рокового начала, тяготеющего над судьбами центральных героев оперы — Германа и Лизы. Она вездесуща, вплетаясь и в оркестровую ткань, и в вокальные партии действующих лиц (например, ариозо Германа «Если когда-нибудь знали» из картины в спальне Графини).

Порой она приобретает бредовый, фантастически искаженный облик как отражение засевшей в больном мозгу Германа неотвязной мысли о трех картах: в момент, когда ему является призрак мертвой Графини и называет их, от темы остается только три медленно нисходящих звука по целым тонам. Последовательность трех таких отрезков образует полный целотонный звукоряд, служивший в русской музыке начиная с Глинки средством изображения неживого, таинственного и ужасного.

Особый колорит придает этой теме ее характерная тембровая окраска: как правило, она звучит в глуховатом низком регистре кларнета, бас-кларнета или фагота, и только в заключительной сцене, перед роковым проигрышем Германа, ее мрачно и грозно интонируют медные вместе со струнными басами как неотвратимый приговор судьбы.

С темой Графини тесно связана и другая важнейшая тема — трех карт. Сходство проявляется как в мотивной структуре, состоящей из трех звеньев по три звука в каждом, так и в непосредственной интонационной близости отдельных мелодических оборотов.

Еще до своего появления в балладе Томского тема трех карт в несколько измененном виде звучит в устах Германа («выходное» ариозо «Я имени ее не знаю»), с самого начала подчеркивая его обреченность.

В процессе дальнейшего развития тема принимает различную форму и звучит то трагически, то скорбно лирически, а отдельные ее обороты слышатся даже в речитативных репликах.

Третья, широко распевная лирическая тема любви с взволнованным секвенционным подъемом к мелодической вершине и плавно, волнообразно нисходящей второй половиной контрастна обеим предыдущим. Особенно широкое развитие получает она в завершающей вторую картину сцене Германа и Лизы, достигая восторженного, упоенно страстного звучания. В дальнейшем, по мере того как Германом все больше овладевает безумная мысль о трех картах, тема любви отступает на задний план, лишь изредка возникая в виде кратких обрывков и только в заключительной сцене смерти Германа, умирающего с именем Лизы на устах, вновь звучит ясно и незамутненно. Наступает момент катарсиса, очищения — страшные бредовые видения рассеиваются, и светлое чувство любви торжествует над всеми ужасами и кошмарами.

Высокая степень симфонической обобщенности совмещается в «Пиковой даме» с ярким и красочным сценическим действием, изобилующим резкими контрастами, сменами света и тени. Острейшие конфликтные ситуации чередуются с отвлекающими фоновыми эпизодами бытового характера, причем развитие идет в направлении все большей психологической концентрации и сгущения мрачных, зловещих тонов.

Жанровые элементы сосредоточены преимущественно в трех первых картинах оперы. Своего рода заставкой к основному действию служит сцена гуляния в Летнем саду, детских игр и беспечной болтовни нянек, кормилиц и гувернанток, на фоне которых выделяется мрачная фигура Германа, всецело поглощенного думами о своей безнадежной любви.

Идиллическая сценка развлечений светских барышень в начале второй картины помогает оттенить печальную задумчивость и скрытую душевную тревогу Лизы, которую не покидает мысль о таинственном незнакомце, а романс Полины, своим сумрачным колоритом контрастирующий пасторальному дуэту двух подруг, воспринимается как прямое предчувствие ожидающего героиню трагического конца (Как известно, по первоначальному замыслу этот романс должна была петь сама Лиза, и композитор передал его затем Полине из чисто практических театральных соображений, чтобы предоставить исполнительнице этой партии самостоятельный сольный номер.).

Особенной декоративной пышностью отличается третья по счету картина бала, ряд эпизодов которой сознательно стилизован композитором в духе музыки XVIII века. Известно, что при сочинении интермедии «Искренность пастушки» и заключительного приветственного хора Чайковский прибегал к непосредственным заимствованиям из произведений композиторов того времени.

В эту блестящую картину парадного торжества вносят контраст две короткие сцены Германа, преследуемого Суриным и Чекалинским, и его встречи с Лизой, где тревожно и смятенно звучат фрагменты тем трех карт и любви. Продвигая действие вперед, они непосредственно подготавливают центральную по своему драматическому значению картину в спальне Графини.

В этой замечательной в смысле драматической цельности и неуклонно возрастающей силы эмоционального напряжения сцене все линии действия завязываются в один тугой узел и главный герой лицом к лицу сталкивается со своей судьбой, олицетворенной в образе старой Графини. Чутко откликаясь на малейшие сдвиги всего происходящего на сцене, музыка развивается в то же время единым непрерывным потоком в тесном взаимодействии вокального и оркестрово-симфонического элементов.

Если не считать песенки из оперы Гретри «Ричард Львиное Сердце», вложенной композитором в уста засыпающей Графини (Много раз обращалось внимание на допущенный Чайковским в данном случае анахронизм: опера «Ричард Львиное Сердце» была написана в 1784 году, то есть приблизительно тогда же, когда происходит действие «Пиковой дамы» и потому не могла быть связана с воспоминаниями о молодости Графини.

Но на общем фоне музыки оперы она воспринимается как что-то далекое, забытое и в этом смысле отвечает поставленной художественной задаче, что же касается исторической достоверности, то она, по-видимому, не очень заботила композитора.), то в этой картине нет сколько-нибудь законченных сольных вокальных эпизодов. Гибко используя различные виды музыкальной декламации от однообразной речитации на одном звуке или кратких возбужденных выкриков до более напевных построений, приближающихся к ариозному пению, композитор очень тонко и выразительно передает душевные движения действующих лиц.

Драматически кульминационным моментом четвертой картины является трагически завершающийся «поединок» Германа и Графини (В этой сцене подлинный пушкинский текст был сохранен либреттистом почти без изменений, что с особым удовлетворением отмечал Чайковский. Л.В. Карагичева, высказывая ряд интересных наблюдений над соотношением слова и музыки в монологе Германа, констатирует, что «Чайковский перевел на язык музыки не только содержательный смысл, но и многие из структурно-выразительных средств пушкинского текста».

Этот эпизод может служить одним из замечательнейших примеров чуткого претворения речевой интонации в вокальной мелодике Чайковского). Эту сцену нельзя назвать в настоящем смысле диалогом, поскольку один из ее участников не произносит ни одного слова — на все мольбы и угрозы Германа Графиня остается безмолвной, но за нее говорит оркестр. Гнев и возмущение старой аристократки сменяются оцепенением ужаса, а «булькающие» пассажи кларнета и фагота (к которым присоединяется затем флейта) с почти натуралистической образностью передают предсмертные содрогания бездыханного тела.

Лихорадочная возбужденность эмоциональной атмосферы сочетается в этой картине с большой внутренней законченностью формы, достигаемой как последовательной симфонической разработкой основных тем оперы, так и элементами тематической и тональной репризности. Развернутым предыктом служит большое пятидесяти-тактовое построение в начале картины с беспокойно взлетающими, а затем скорбно никнущими фразами засурдиненных скрипок на фоне глухо вибрирующего доминантового органного пункта у альтов.

Длительно накапливаемая гармоническая неустойчивость передает испытываемые Германом чувства тревоги и невольного страха перед тем, что его ожидает. Доминантовая гармония не получает разрешения в пределах данного раздела, сменяясь рядом модулирующих ходов (си минор, ля минор, до-диез минор). Только в завершающем четвертую картину бурном стремительном Vivace появляется устойчиво звучащее тоническое трезвучие ее основной тональности фа-диез минор и снова слышится та же тревожная мелодическая фраза в соединении с темой трех карт, выражая отчаяние Германа и ужас Лизы перед случившимся.

Такой же симфонической цельностью и напряженностью развития отличается и следующая картина, проникнутая мрачной атмосферой безумного бреда и страшных, леденящих душу видений: ночь, казарма, Герман один на дежурстве. Ведущая роль принадлежит оркестру, партия Германа ограничивается отдельными репликами речитативного характера.

Доносящееся издалека заупокойное пение церковного хора, звуки сигнальной воинской фанфары, «свистящие» пассажи высоких деревянных и струнных, передающие завывания ветра за окном, — все это сливается в одну зловещую картину, навевающую тревожные предчувствия. Ужас, охватывающий Германа, достигает апогея при появлении призрака мертвой Графини, сопровождаемого ее лейтмотивом, сначала глухо, затаенно, а затем все с большей силой звучащим в соединении с темой трех карт.

В заключительном разделе этой картины взрыв панического ужаса сменяется внезапным оцепенением, и обезумевший Герман автоматически, точно загипнотизированный, повторяет на одном звуке слова Графини «Тройка, семерка, туз!», в то время как в оркестре так же ровно и бесстрастно звучит трансформированная тема трех карт с элементами увеличенного лада.

Вслед за этим действие быстро и неуклонно движется к катастрофической развязке. Некоторую задержку вызывает сцена у Зимней канавки, содержащая уязвимые моменты не только с драматургической, но и с музыкальной точки зрения (Не без оснований отмечалось разными авторами, что ария Лизы в этой картине не вполне соответствует стилистически общему мелодико-интонационному строю ее партии.). Но она была нужна композитору для того, «чтобы зритель знал, что сталось с Лизой», судьба которой осталась бы без этого неясной. Поэтому он так упорно отстаивал эту картину вопреки возражениям Модеста Ильича и Лароша.

После трех сумрачных по колориту «ночных» картин последняя, седьмая происходит при ярком освещении, источником которого является, однако, не дневное солнце, а беспокойное мерцание свечей игорного дома. Хор игроков «Будем петь и веселиться», перебиваемый краткими отрывистыми репликами участников игры, затем бесшабашная «игрецкая» песня «Так в ненастные дни собирались они» нагнетают атмосферу угарного азарта, в которой протекает последняя отчаянная игра Германа, оканчивающаяся проигрышем и самоубийством.

Возникающая в оркестре тема Графини достигает здесь мощного грозного звучания: только со смертью Германа страшное наваждение исчезает и опера оканчивается тихо и нежно звучащей в оркестре темой любви.

Великое творение Чайковского стало новым словом не только в творчестве самого композитора, но и в развитии всей русской оперы прошлого столетия. Никому из русских композиторов, кроме Мусоргского, не удавалось достигнуть такой неотразимой силы драматического воздействия и глубины проникновения в самые потаенные уголки человеческой души, раскрыть сложный мир подсознательного, безотчетно движущего нашими действиями и поступками. Не случайно эта опера вызвала такой обостренный интерес у ряда представителей новых молодых художественных течений, возникающих на рубеже XIX и XX веков.

Двадцатилетним Александром Бенуа после премьеры «Пиковой дамы» овладел, как он вспоминал позже, «какой-то угар восторга». «Несомненно, — писал он, — что сам автор знал, что ему удалось создать нечто прекрасное и единственное, нечто, в чем выразилась вся его душа, все его мировоззрение <...> Он был вправе ожидать, что русские люди скажут ему за это спасибо <...> Что же касается меня, то в мой восторг от „Пиковой дамы“ входило именно такое чувство благодарности.

Через эти звуки мне действительно как-то приоткрылось многое из того таинственного, что я видел вокруг себя». Известно, что «Пиковой дамой» интересовались А. А. Блок, М. А. Кузмин и другие поэты начала XX века. Воздействие этой оперы Чайковского на развитие русского искусства было сильным и глубоким, в ряде литературных и живописных (в меньшей степени музыкальных) произведений непосредственно отразились впечатления от знакомства с нею. И до сих пор «Пиковая дама» остается одной из непревзойденных вершин классического оперного наследия.



Комментарии:

Для добавления комментария необходима авторизация.